И рассказывать об этом внукам.

Нет, им точно такое знать не нужно.

Вот что сделал со мной этот невозможный мужчина. Полностью перевернул мое сознание, заставил думать о нем. Мечтать. И это всего лишь после…

Краснова, тебе срочно надо взять себя в руки. Вон уже и Ася странно на тебя поглядывает. Явно догадывается в чем дело. И ее ведь не обманешь. Журналюга, ё-мое. Нюх у них особый, на всякого рода сенсации.

А я ведь была на грани.

Если бы не она, то завтра весь университет знал, что Соколовский победил. Моя верная подруга. Защитница. Ни на шаг от нее не отойду.

— По глазам вижу, что было. Ну, или почти, — щурит глаза, внимательно следя за моей реакцией.

И что мне ей сказать?

Ты угадала, почти все случилось. Ты пришла именно в тот момент, когда я бурно кончала от манипуляций его языка.

Боже, о таком даже думать стыдно, не то что говорить.

— Я дура, Ась. Я такая дура.

Прячу лицо в ладонях, не в силах смотреть ей у глаза. Впервые в жизни я не могу рассказать подруге о чем-либо. И не потому что это тайна, а потому что это позор.

— Ты не дура. Это он дурак.

— Он чуть не победил, и если бы ты не пришла…

— Ну, я ведь пришла. И забрала тебя оттуда. Ничего не произошло. Успокойся.

Легко сказать успокойся. Чтобы это сделать надо всего-то ничего, повернуть время вспять. И забыть. Забыть его томный голос, глаза, что практически пожирали меня, заставляя желать большего. Забыть руки, что ласкали мое тело. И язык, что заставлял кричать от наслаждения.

Я обречена помнить это вечно.

И ничего другого мне не остаётся. Потому что я больше никогда не выйду в люди. Потому что там он. Там, где-то среди толпы есть он. И он ждёт меня, чтобы в очередной раз доказать, как я безнадежна и слаба перед ним.

Мамочка, что мне с этим делать?

— Так ты мне скажешь, что случилось?

Ася испытывающе смотрела мне в глаза. Она очень за меня переживает, и в то же время я знаю, что ее съедает любопытство. И будь я на ее месте, наверно, тоже бы хотела узнать, что произошло.

— Я не могу. Это слишком стыдно произносить в слух.

Качаю головой, снова пряча от нее свои бесстыжие глаза. Как? Как я могу рассказать ей то, что делал со мной Соколовский?

Да от одной только мысли об этом щеки заливает жаркий румянец. Перед глазами тут же появляется его довольное лицо, и губы, что блестели от моего собственного постыдного возбуждения.

Я до сих пор помню их вкус.

— И кого ты стыдишься? Меня? Это глупо, Ринка.

Легко тебе говорить. Интересно, чтобы она делала, будь на моем месте. Хотя, о чем это я? Ася уже давно познала мужские объятия, и никогда не стесняется говорить о сексе. Для нее это так же естественно, как завтрак, что мы едим по утрам.

Что естественно, то не безобразно.

Вот её девиз, и это касается абсолютно всего.