— Ой, Леночка, извините. — Она поправила растрепавшиеся волосы. — Сегодня совсем в бумагах запурхалась!

Лена огляделась: почти все столы заняты студентами, в этот раз их, как никогда, много. Все они, уроженцы здешних мест, добились разрешения на итоговую практику в родных краях и теперь, давая последние в этом году уроки, строчили конспекты и отчеты, обложившись горой учебников и дополнительной литературы. А их наставницы во главе с руководителем практики, завучем Софьей Моисеевной, сбились в тесный кружок, от которого исходил основной шум в учительской. Группа дородных «мамок» — этим не совсем почтительным прозвищем их наградили молодые коллеги — оккупировала красный дерматиновый диван и стоящие вокруг него стулья. По легенде, рассказываемой всем новичкам, красный диван лет десять назад вручили школе за второе место в соревновании на лучшую подготовку школ к новому учебному году, и с тех пор он именовался «переходящим знаменем». Кануло в Лету социалистическое прошлое, и воспоминанием о тех благословенных временах остался в учительской неуклюжий, жесткий, с кое-где потрескавшейся обивкой, огромный, кумачового цвета диван. Молодежь со своими тощими задами его игнорировала, а вот у «мамок» он был любимейшим местом для обсуждения новостей любого масштаба — от поселкового до всемирного. Причем некоторые новости обсуждались гораздо раньше, чем официально появлялись на свет…

Вела разговор, по традиции, Фаина Сергеевна, пожилая сухопарая учительница химии. Ее муж, добродушный розовощекий Егор Никитич, возглавлял какую-то незначительную службу в лесхозе, был маленьким, но начальником, поэтому Фаина была всегда в курсе всех конторских новостей и сплетен. Себя она считала чуть ли не первой дамой в поселке, так как настоящие первые дамы — жены бывшего директора лесхоза, главного инженера, главврача и других начальников повыше и пониже рангом — были настолько замотаны работой, хозяйством и детьми, что на участие в светской жизни поселка у них не хватало ни сил, ни времени. Фаина Сергеевна взвалила на себя эту непосильную ношу. Она с непомерным энтузиазмом возглавляла все мыслимые и немыслимые комитеты и советы, постоянно была на виду, и это давало ей повод обо всем судить с присущим ей апломбом и принципиальностью.

В ней было что-то от лошади: сухая, поджарая, голенастая — она, тем не менее, считалась первой модницей поселка. Вещи у нее были фасонистые, но порой совсем не подходящие для деревенской улицы.

Она почти как личное оскорбление восприняла появление в Привольном три года назад новенькой, одетой по последней моде учительницы — Елены Максимовны Гангут.