– Почему? – теперь уже заинтересованно спрашиваю я. – Струсил?

– Заболел ангиной… А вот почему заболел, об этом можно только догадываться.

Он рассеянно смотрит в окно, за которым крошечным тигром мечется, огуливая себя полосатым хвостом, одна из местных кошек. Возможно ли, чтоб она чуяла мясо через стекло?

– Милая история, – замечаю я, хотя считаю, что история вообще-то смешная. Да просто – дикая. Интересно, можно ли мне продолжить прихлёбывать почти остывший супчик? Ха… Можно вообразить, что подумала та тусклая, милая унылая девушка о моём отце.

– И много лет… – вновь оживляется он, – ты не поверишь, много лет мне снился странный сон: что та молодая женщина, лицо которой выветрилось у меня из памяти уже через две недели, что та женщина родила от меня сына… И во сне я мчусь туда, во Львов, врываюсь к ней домой и застаю там её мать. Бросаюсь ей в ноги и умоляю меня простить… Как этот сон терзал меня, и много лет!

– При чём же там её мать?

– Ну, во сне я знаю, что именно перед матерью я так виноват, потому что, понимаешь, этот мальчик, чертовски при этом похожий на маленькую тебя, сидит у неё на руках…

И тут меня осеняет холодная сверкающая мысль.

Это алмазный гвоздь, вбитый со всего маху в мой висок.

– Папа! – говорю я, откидываясь на стуле и пристально на него глядя. – Ты мне хочешь что-то рассказать и не решаешься. Так решись, наконец. Это не сон?! – спрашиваю я.

Мысль моя, пойманная в капкан и правда убийственной новости, мечется подраненной лисой: я уже звоню сестре в Бостон, мгновенно выстраивая первые захлёбывающиеся фразы, что-то банальное: у нас есть брат!!! – а в таких случаях ничего, кроме банального, не действует… Да, но мама, мама… Что она?! Простит?! Боже мой, столько лет, столько лет этот монстр молчал!!! «Не волнуйся, скучно не будет», – сказал он, и вот уж поистине… не скучно, нет! Наоборот, очень весело!

– Это не сон! – прерывисто дыша, говорю я.

 – Ради этого мы здесь встретились. Где-то там у тебя вырос сын, мой брат, и растила его та старая женщина, и…

– Не мели чепухи! – обрывает он, морщась. – Твой разболтанный мозг только и способен, что извергать пошлые литературные бредни, в то время как я рассказываю тебе о реальной драме.

Затем он протягивает руку к программке мероприятий библиотеки, той, которой нас одарила пролетавшая здесь Клара, и карандашом-недомерком, извлечённым из кармана (у него всегда в кармане несколько таких, остро отточенных малюток), рисует на ней палитру и руку с пучком кистей.

– Вот, примерно так… что-нибудь такое… – говорит он наконец.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это уж тебе придётся сделать, – говорит он, – на моём памятнике. Весьма, полагаю, скоро.