Начал блевать, так, будучи сами полупьяные, милиционеры давай его тыкать в ту блевотину лицом, как тыкают нагадившего котенка. Глумливо, со смехом, с унизительными словечками. И – кончился, не доехав до райцентра, Санька, о чем рассказали потом ехавшие вместе с ним поселковые мужики.

Лежал в морге с засохшей блевотиной на лице, куда ездил сам Степан. Степан же обмыл тело сына, переодел.

Возвратившись со скорбным грузом, просидел возле гроба с телом сына целую ночь. Какие думы думал, какие жернова мыслей перемалывал, однако к утру обронил непонятное, мол, война еще только начинается и передовая сегодня пока что прошла по таким горемычным, как их Санька.

И что, мол, Санька – то первый ряд цепи воинов, каковая первой и падает.

– Че, Степа, сказывать? – ничего не поняла Татьяна. – Кака война, где? Кто враг?

– В стране война, – грубо ответил муженек. – А враг – опричники иль попросту – чиновники разных мастей.

– Че ж это за чиновники за такие? И де они сидят?

– Во всех эшелонах власти – ну, хоть в поссовете.

– Эт Холюченко-то чиновник?

– И Холюченко – тако же.

Опричник…

– Оп… оп… ричник… – едва выговорила Татьяна.

– Именно, опричник. – утвердительно подвел черту Степан. И прибавил: – Враг.

Глянула на него супруга, как на полоумного, и заплакала навзрыд.

– Ой, люшеньки… – голосила. – Ой, совсем с ума сошел, старый… Да какой же он враг, Холюченко-то?..

– Холюченко, канешно, мелочь, но и он в той армии опричников.

– Не надо, милая моя, так убиваться, – успокаивала Татьяну бывшая здесь же супруга Данилы Евдокия, которая приехала сразу, как узнала о Санькиной смерти.

 – С горя это он, не понимает, что говорит.

– Все он, фашист, понимат, – упрямилась Татьяна. – Тока чтоб еще хуже мне было… Чтоб и меня в гроб вогнать… Положить рядом с сыночком, а он тута барином будет жить… Бабу себе приведет молоду-у-у-ю…

– Вас он любит, – уговаривала Татьяну Евдокия. – Вас одну и деток. И никто ему, кроме вас, не нужен.

– Любит он, как же, держи карман шире. Ведмедя черного матерого он любит – никого боле… А чтоб похмелить сынка-то, отвести от беды – на это его нет… Сколь приходил, сколь просил – тока я, тока я одна и похмеляла…

– И доопохмеляла, – не выдержал Степан.

И прибавил непонятное: – Чтоб выстоять в начавшейся войне, трезвым надо быть на голову-то.

На этот раз внимательно посмотрела на деверя Евдокия, решилась спросить:

– О чем это вы, Степан Афанасьевич?

– Об том я, что чиновники со своими всякими перестройками и прочей ерундистикой войну начали против своего же народа.

– А чтоб поубавить народонаселение-то, поослабить да сдать какому-нибудь Рейгану. С потрохами сдать.