К тому же, кажется, француз разбирающийся в живописи, искренне интересующийся всем, что касается прошлого, настоящего и будущего России. В хорошие руки попала моя работа.

– Ну и добро, сынок, – примирительно сказал Данила Афанасьевич. – Может, так-то оно и лучше.

– Лучше-лучше, – поддакнул следом Воробей. – Миколка знат, че делат… Он, Афанасьич, корня-то беловскага, мозговитый… Я-от завсегда старался своей Раисе сделать как лучше…

– Остынь ты, старый балабон, – одернул старика хозяин дома. – Вот съедете на выселки, там и трещи без умолку… Сынок-то, небось, соскучился по твоей болтовне, а мне ты надоел хуже горькой редьки.

Отвернулся, пряча улыбку.

– Стосковалси, спириживалси я, Афанасьич, думал, не доживусь до светлого денечка – мало мне осталось топтать белый свет…

– Ты еще всех нас переживешь, старый торопыга…

– Аче?.. До сотни годочков, пожалуй, дотяну. От… и – до…

Воробей привстал с табуретки, по своему обыкновению выпятил тощую грудь.

Тут уж заулыбались все.

– Живите, Иван Евсеевич, нам на радость, – пропела Евдокия. – Вы полноправный член нашей семьи. Вот и с приездом сыночка семья наша снова прибавилась. Поживете денька два-три, там и на выселки съедете.

– Не-э, Евдокиюшка, тама у меня конь Туман, курочки-касатки, собачки, кто ж за имя будет ходить? Пантрет Раисы, на коий гляжу кажное утро. Не-э, милая…

– И – правда, Евсеич, сегодня на выселки и поедем, – заключил Данила Афанасьевич.

– Да что ж это вы… – всплеснула руками хозяйка.

– Все вместе поедем, там и поживем с тобой этих дня два-три.

– Только ты, отец, костюм свой парадный возьми – с орденами и медалями. Совместный портрет ваш с матерью напишу.

– А надо ли, че нас писать-то?

– Надо. Давно примериваюсь.

Евдокия стала собирать съестное, Николай помогал матери, попутно отвечая на ее вопросы. Данила прошел в гараж, что-то вынес оттуда, уложил в машину. Следом несла сумки и Евдокия.

Примерно через час, приняв в себя людей, до отказа набитая разным добром машина отъехала от дома Беловых в сторону поселка Ануфриево, а там и до выселок.

Вместо трех дней старшие Беловы прожили на выселках целую неделю. Сын на этот раз решил сделать портрет своих родителей и с утра до вечера, с небольшими перерывами на обед и отдых, Данила и Евдокия позировали художнику. Мать он попросил надеть старинную кофту и длинную юбку – вещи эти он прихватил с собой из Москвы, а взял их у одного знакомого фольклориста и собирателя старины. Отец был в пиджаке, при всех орденах и медалях, в хромовых сапогах, голенища которых были собраны в гармошку.