Я всегда готова; когда же можно будет тебе?

– Пшемаф, ради Аллаха и последнего пророка, – возопила старуха, – увези мою внучку скорее: ты не поверишь, сколько горя переносит она от Шерет-Лука, грозящего ей ежедневно позором или несчастьем.

Пшемаф невольно ухватился за рукоять кинжала, зверски окинул глазами вокруг себя, будто ищет жертвы мщения:

– А, Шерет-Лук, – воскликнул он, но тотчас же умерил свое негодование.

– Завтра утром, Кулле, – сказал он, – черкес, который принесет тебе вот это, – и показал ей кольцо на пальце, – будет надежный человек; через него ты можешь уведомить меня о себе; он принадлежит к здешнему двору, имени его я не знаю.

Когда он подаст тебе кольцо, дай ему вот это! – и подал ей рубль серебром. – Я дам знать, когда все будет готово к побегу, теперь прощай! – И Пшемаф вошел опять в камин, откуда вылез по аркану на крышу. Кулле принесла дров и развела огонь, чтобы свежим дымом затянуть след, оставшийся в трубе.

Пшемаф дошел благополучно до двора, где ждали лошади, и послал сказать Али-Карсису, что пора отправиться обратно. Покуда молодой кабардинец имел свидание с любимою им девушкой, разбойник продал своих трех пленных, обязавшись выставить их покупщику в ту же самую ночь.

Дорогою Пшемаф благодарил Али-Карсиса за услугу, им оказанную; разбойник отвечал:

– Что обещаю, то всегда исполняю, как бы трудно оно ни было! Но теперь я еще не сделал для тебя ничего, что бы заслуживало благодарность. – Отъехав немного, он прибавил: – Прощай, Пшемаф, вот тебе проводник; с ним проедешь куда хочешь: вон твоя дорога.

Проводник ехал по степи, потому что ночью по дороге ехать опасно. В разных местах попадались им пешие черкесы, то в одиночку, то по двое: иной уводил корову, другой быка.

Всякий раз, когда они встречали кого-нибудь, проводник посылал вслед хищникам бранные слова, прибавляя: «Скоро ли меня послушаетесь да перестанете воровать? Право, стыдно, братцы, а еще стыднее попадаться с ворованным на глаза честным людям, каковы мы, например!» – «А сам, приятель, куда едешь? – отвечали ему прохожие. – Небось прибрать то, что забыто хозяином!» Проводник пуще прежнего закидал их ругательствами: «Врете, лжецы! – говорил он. – Право, не воровать еду».

До рассвета Пшемаф был у Кубани, переправился один, распростясь дружески и поблагодарив своего проводника, который поехал обратно, чрезвычайно довольный двумя рублями серебром, полученными им в пешкеш (подарок).

На следующий день к вечеру урядник, посылаемый еженедельно в Ставрополь за почтой, привез Александру Петровичу письма. На вопрос последнего, почему так поздно, урядник отвечал:

– Не мог ехать ночью, ваше благородие! В верху на Кубани была большая тревога в соседственном полку.