А как его глаза смотрели в ее глаза, как будто у них есть какая-то забавная и очень сокровенная тайна, которую не знает больше никто!

У них теперь и в самом деле есть тайна, сообразила Пиппа. Очень греховная тайна. Воспоминание о том, чем они занимались в отдельной гостиной таверны «Старый дуб», заставило ее беспокойно заерзать на сиденье.

– Что такое, Харроу? – Грегори поднял глаза от книги.

Он просто умопомрачительно красив. Это даже несправедливо по отношению к таким людям, как Марбери.

– Ничего, сэр, извините, – пробормотала Пиппа.

Ее жажда сладкого – и его поцелуев – все росла, и она стала грезить о том, что произошло в отдельной гостиной, только в этот раз там была еще и та сахарная скульптура, которую она изготовила на дядюшкин день рождения.

Она размышляла о сладком сахарном разводном мостике и высокой воздушной башенке…

От одних лишь мыслей о башенках и Грегори одновременно ее так и подмывало чуть истерически захихикать, поэтому она спрятала лицо в ладонях и покашляла. Щеки так пылали, что чуть не обожгли ладони. Сравнение, которое пришло ей на ум, было таким скандальным, таким стыдным… настолько ниже ее достоинства…

Но она все возвращалась и возвращалась к нему и вспоминала, как дерзко и бесстыдно Грегори дал ей понять, что желает ее: зажал между ног и дернул на себя, обхватив за мягкое место и разминая его, пока целовал ее горячими, требовательными поцелуями.

Это был самый примитивный, самый приятный момент во всей ее жизни.

И самым обворожительным в нем было то, что он казался совершенно правильным, совершенно нормальным и естественным, как восход или заход солнца, как кружащаяся над цветком пчела, как шепот листвы, или запах свежескошенной травы, или надвигающиеся с моря на вересковую пустошь грозовые тучи.

Пиппа вздохнула и томно потянулась, что принесло ей отчетливое ощущение одиночества, особенно когда она взглянула на свою грудь, которая была так мучительно близка к тому, чтобы обнажиться, когда она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать ухо Грегори, и пуговица его сюртука зацепилась за ворот, опасно потянув его вниз.

И потом эта ее греза про архитектурные части сахарного замка… Пиппа едва не застонала вслух, вновь подумав об этом.

Ну и дурочка же она. Ей следовало бы думать о том, как надежно прикреплять башенки к замку, иначе она, как сахарный скульптор, никогда не добьется успеха. Кому есть дело до Грегори Шервуда?

«Тебе», – сказало тело, решительно отказываясь забыть, что он сидит рядом с ней и что в Тарстон-Мэнор он будет ходить на этих мускулистых ногах, и разговаривать этим нежным ртом, и поглаживать стакан с бренди тем же самым шаловливым пальцем, который играл с вершинкой ее груди.