Наша задача сейчас иная – забыть, что клятый майор вообще существовал на свете… Знаете, у Конфуция мне попалась как-то примечательная фраза: «Даже страж у ворот может иметь свое мнение… но кого интересует мнение стража у ворот?» Это ведь о нас, милый мой Алексей Воинович, мы с вами и есть не более чем стражи у ворот, цепные псы самодержавия… а ведь неплохую формулировочку придумали господа революционеры, лично я не вижу в ней ничего обидного, а тем паче унизительного. Ну что будет с богатым хозяйством без толкового цепного пса? Вмиг растаскают… – вздохнул он. – Я могу на вас полагаться? Теперь, когда вы знаете мои мотивы?

Бестужев молчал. Сейчас, в знакомом кабинете, где за окном задувал осенний петербургский ветерок, сном казалось вообще все происшедшее: и старинные здания Лёвенбурга, и самая красивая, самая опасная в его жизни женщина, которую ему предстояло вспоминать всю оставшуюся жизнь, и тягостные поиски разгадок, и змеиный взгляд короля террора. Что-то бесповоротно сломалось в его душе. Быть может, это и называется – взрослеть?

– Вы можете быть во мне совершенно уверены, господин полковник, – сказал он решительно и тихо. – Слово офицера.

И все, что теперь было не более чем тягостным сном, с этими словами отодвинулось в невозвратную даль.

Красноярск, 2001"