Она скривилась при виде меня и осуждающе осмотрела от кончиков пальцев на ногах до ворота полурасстегнутой на груди мужской рубашки.

Я тоже не нравилась ей. Но я ведь и не золотой, чтобы всем нравиться.

Медленно кивнула ей в знак приветствия, и снова она скривилась от моих простецких манер. Но мне было всё равно.

Поспешила наверх, подальше от звонкого голоса рыжей незнакомки, которую мне так и не представили.

Поднимаясь, я чувствовала, как сердце разрывается от боли и недоверия. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги стали свинцовыми.

Добравшись до кабинета, я вошла и закрыла за собой дверь. Оказавшись в комнате, я облокотилась о стену и попыталась осмыслить всё, что произошло. Мои мысли были хаотичными, переполненными ревностью, гневом и болью.

Почему он так поступает?

Кто эта женщина?

Почему она так уверена в своём праве быть с ним?

И почему он позволяет ей вести себя так?

А потом дверь распахнулась, и в комнату вошла экономка с полным подносом. На нём дымился чайник и стояли две пустые чашки.

Она, кривясь, поставила на стол поднос, аккуратно расставила посуду.

Отвернулась от меня и пошла к двери, но прежде чем выйти, она обернулась и одним только взглядом пригвоздила меня к полу.

Уронила меня с небес.

— Он женится, и мой вам совет, если вам не чужда гордость, — произнесла экономка холодным голосом, — примите этот факт достойно. И исчезните.

Глава 4

Я застыла на месте, как будто слова госпожи Серафимы превратили меня в камень."

"Экономка удалилась, оставив меня одну с неприглядными мыслями.

Торвальд собирается жениться на этой рыжей? Я почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но я сдержала их, не позволив вырваться наружу.

Я не хотела казаться слабой и жалкой.

Но отрицать, что эти слова глубоко ранили меня я не могла.

Мне даже дышать было больно, словно кто-то взял металлический прут и пробил мне легкое.

Я стояла посреди кабинета, и казалось, что мир вокруг меня рухнул.

«Он женится… женится…»

Всё, что было значимым, всё, во что я верила, распалось на мелкие кусочки. Сердце сжалось от боли, а в голове крутились только эти ядовитые слова.

В тот момент я не могла поверить в это. Не могла и не хотела. Ведь это еще значило, что никому нельзя верить. И самую сильную рану способны нанести самые близкие люди.

Госпожа Серафима вышла, оставив меня одну.

В комнате было тихо, даже слишком тихо.

Я пошатнулась, словно ноги больше не могли держать меня, и облокотилась на массивный письменный стол. Руки дрожали, и я прижала ладони к холодной деревянной поверхности, пытаясь обрести хоть какую-то опору.

Моя голова была наполнена хаотичными мыслями.

Как он мог? Почему не сказал мне раньше?

Почему я узнаю это из уст экономки?

Каждое мгновение, проведённое вместе, казалось теперь ложью.