Но потом Шандыба решил, что со штанами всё-таки как-то надёжнее, и они пошли искать чемоданы.

И, что забавно, нашли. Чемоданы, правда, расколотило о землю, и вещи повылетали, но ничего — собирать их было легко. Подходящие штаны — хаки с восемью карманами — нашлись быстро, а заодно и мягкие мокасины. Шпаку в этом смысле пришлось хуже — он признавал только итальянские туфли на тонкой гладкой подошве; для леса они подходили так себе.

Телефоны — дешёвенькие, купленные в аэропорту просто в силу привычки, — уцелели, просто здесь не было покрытия сети. Глушь. Джунгли.

— Слушай, — сказал Шандыба, — а где летуны, как ты думаешь?

Шпак задумчиво исследовал языком верхние зубы. Зубы пошатывались, но держались; правда, один обкололся с краю и царапал губу.

— Думаю, вон там, — сказал он, прифыпётывая, и показал рукой.

Действительно, между деревьев валялись два крыла, почти целые, просто отстегнувшиеся. А дальше по мыльной земле, по небольшому уклону вниз — тянулся вдавленный след с неглубокой царапиной по правому краю.

— Может, у них рация уцелела? — предположил Шандыба.

Шпак пожал плечами. Говорить ему не хотелось.

Они прихватили по две банки пива (слава богу, без сиропа), по ножу из шпаковой коллекции — и пошли по следу.

Часа через два Шпак забеспокоился. След так и тянулся, чудом огибая стволы деревьев и крупные камни, которые с какого-то момента стали попадаться на склоне. Появилась и трава, пока пучками. Он знал, что там, где трава, будут и кусучие насекомые, будут и змеи.

Он жутко боялся змей.

Но ничего не оставалось делать, как продолжать движение. Ибо fatum immutabile.

Стемнело мгновенно. Они переночевали под высоким деревом.

Было тепло, но мокро — как в компрессе.

Николаю Степановичу оставалось только надеяться, что он всё сотворил как надо. Заклинание, делающее каждого зверя, даже крысу, твоим лучшим, пламенным, преданным другом, он произнёс вроде бы без ошибок; две капельки крови — своей и Аннушкиной — укажут на одного-единственного человека, ошибки быть не может; инструкцию дал чёткую, понятную; крыс, которого прозвали Собакин, реагировал будто бы правильно: честно смотрел в глаза и кивал при каждом слове; жёсткий воротничок мешал, но Собакин только поправлял его лапками, не пытаясь сбросить.

Наконец Собакин в последний раз кивнул, встряхнулся, пошёл медленно, оглянулся через плечо, — и потрусил небыстро, но уверенно, как опытный стайер. Он добежал до стены дома, принюхался, повернул налево, побежал под стеной — и вдруг исчез. Его тень ещё несколько секунд продолжала бежать…

— Ну, вот… — Николай Степанович подошёл к своим. Они стояли странной разобщённой группой, напоминая памятник «Граждане Кале». — Теперь мы можем только ждать. Или не ждать.