Я не верил в удачу, я не верил в судьбу. Я верил только в себя и свое стремление чего-то добиться.

Но эта девочка за несколько дней перевернула мою жизнь и все представления о ней с ног на голову. Она, сама того не зная, научила меня жить. Именно жить, а не существовать в реальности.

— Давайте договоримся, — крепко держа ее ладони в своих, я наклонился и произнес, обращаясь уже к малышке, что устроила весь шум и гам, решив, наверно, что “на свободе” ей будет лучше (бесспорно, будет, но не сейчас): — ты послушно ведешь себя в мамином животике, а ты — перевел взгляд на изумленную Таю, — делаешь все, что от тебя зависит, чтобы ей, — взглядом указал на ее округлость, — не хотелось раньше времени.

В ее глазах блестели слезы, а пигалица сжала губы, боясь расплакаться, и часто-часто моргала, сдерживая напор плескавшихся озер трогательности.

Я приподнялся, нависая над нею, коснулся губами ее щеки.

— Все будет хорошо, — прошептал, не в силах встать и уйти.

Соприкоснулся лбами, ловя ее частое дыхание смешивающееся с моим тяжелым.

— Да-а-а-а, — выдохнула она податливо, сметая, сдерживающие меня выставленные мною же, запреты.

Я впился жадным поцелуем в такие манящие и сладкие губы. Сминал их и наслаждался ее робким, но не менее голодным ответом. Нас затягивало в водоворот упоительной нежности, выныривать из которого у меня не было ни малейшего желания. Я наслаждался нашей чувственной близостью. Я целовал ее запойно, как одержимый, дорвавшийся до вожделенной находки. А в памяти яркими вспышками вспыхивали воспоминания тех поцелуев, таких же умопомрачительно нежных, таких же неистово страстных, таких же неповторимо наших…

— Я приеду завтра, — с трудом оторвавшись, разорвал поцелуй, пообещал ей севшим голосом, — а через неделю обязательно заберу вас домой!

— Хорошо, — проведя кончиком языка по припухшим губам, выдохнула Тая.

С трудом покинул в тот вечер Таину палату, взяв с нее еще одно клятвенное заверение, что она будет послушной и ответственной пациенткой.

— Договорились, — выдохнул я, прикоснувшись губами к ее ладошкам, согревая их своим дыханием.

Дверь скрипнула и в палату вошла медсестра. С укором взглянув на меня, она прошла к подоконнику, держа в руках поднос с ужином для Таи.

— Шли бы вы домой, — пробубнила она с плохо скрываемым недовольством, пододвигая небольшой столик к кровати, — вашей жене надо больше отдыхать и меньше нервничать, — отчитывая меня, она ловко переставила с подноса на столик тарелку с картофельным пюре и котлетой, странного, несъедобного бледного цвета.

Тая, не понимая греческого языка, с мольбой смотрела на меня, а я метался между желанием забрать ее домой прямо сейчас и трезвым взглядом на вещи — в больнице ей будет надежнее.