Он рассеянно поговорил несколько минут с Иваном Романовичем и велел Павлику быстрее гнать обратно.

Наступил уже вечер, зябкий, с промозглым туманом, пробиравший Цагеридзе мелкой дрожью насквозь, когда они подъехали к конторе.

Лида ожидала начальника со своей, на этот раз тощенькой, папкой "К докладу". В кабинете никого больше не было. Боясь услышать нежеланный ему ответ, Цагеридзе все же спросил:

- А где товарищ из Москвы?

- Ну, он сразу же ушел, как только вы уехали! - весело сказала Лида. Как всегда, положила папку на стол и стала за спиной у Цагеридзе.

 - Вот тут, Николай Григорьевич, заявление электропильщика Глотова. Просит...

Дыша прямо в волосы Цагеридзе и иногда касаясь его лица своей свободно наброшенной на плечи шалью, Лида стала объяснять, что заключено в той или иной бумаге, добавляя: "Надо бы подписать", или: "Ну, этому и отказать можно". И Цагеридзе в этот раз послушно, почти совсем не вглядываясь в содержание бумаг, писал резолюции на уголке так, как говорила Лида: "Выдать", "Отказать", "Списать", "Подшить к делу"...

Закончив свой "доклад", так же, через плечо Цагеридзе, Лида собрала все бумаги.

Помедлила и спросила:

- У вас больше ничего нет ко мне, Николай Григорьевич? Могу я уйти?

- Да, конечно, - равнодушно сказал Цагеридзе, глядя неподвижно перед собой.

- У вас неприятности? - с сочувствием проговорила Лида. - Понимаю. Вы даже ночевали в конторе. Это что - этот? От него? Или...

- Нет, нет, Лидочка, неприятностей никаких, - торопливо перебил Цагеридзе. - Просто накопилось работы много. Да, да, я помню: вы не желаете, чтобы я оставался на ночь в конторе. Но я действительно ночевал здесь.

И, вероятно, все же останусь снова. Если можете - простите!

Лида тихонько пошла к двери, оттуда окинула взглядом диван, нахмуренного и неподвижно сидящего Цагеридзе, потянула с плеч шаль, кинула ему.

- Возьмите, пожалуйста, - сказала она. - Вам же вовсе нечего положить себе под голову.

Работать в этот вечер Цагеридзе не смог. Не было ни желания, ни мыслей. Не остался он и ночевать в конторе. Прибежала Феня и увела его домой.

- Николай Григорьевич, ну, я просто не могу, я так тревожусь. Мы опять наморозили пельменей. И этот, из Москвы, родственник Елизаветы Владимировны, тоже очень хочет с вами поговорить.

- "Этот"? Родственник? Разве он родственник? - спросил Цагеридзе.

- Да-а! Какой-то дальний. Вы не обратили внимания? У них даже фамилии одинаковые.

- Хорошо, я иду, - сказал Цагеридзе.

Дома он с аппетитом ел пельмени, пил какой-то особенно жгучий коньяк, привезенный Баженовым. Хохотал и шутил, а про себя удивлялся, как это только мог, как это только сумел сын убедить свою мать называть его дальним родственником.