— Надо еще более ужесточить меры борьбы с налетчиками. В Питере у нас, на Лиговке и Сенной, несколько месяцев назад было еще хуже. Средь бела дня грабили!

— Но вам ведь удалось с ними справиться? — строго посмотрел Дзержинский на Игната.

— Удалось, Феликс Эдмундович, но какого труда нам это стоило! Не обошлось и без жертв… Близко к главарям мы подойти не сумели, мы задействовали большую часть своих сотрудников, которые под видом бродяг и бездомных бродили вблизи всех злачных мест. Так что мы знали обо всех их передвижениях, и, когда однажды они собрались на малине, мы окружили дом и уничтожили всех бандитов. На некоторое время преступная жизнь в городе парализована. Сейчас остались лишь мелкие шайки. Но с ними не так сложно. Многие преступники уехали из города, в основном в Москву, — негромко доложил Сарычев.

— А вы, я вижу, неплохо знаете проблему, Игнат Трофимович. Но, кроме самих преступников, нас интересуют еще и ценности, которые они добыли преступным путем. Ведь это огромное количество золота, драгоценных камней. У того же самого Кирьяна должно быть немало, так сказать, «сбережений», и все эти богатства надо изъять и вернуть государству. И это тоже одна из ваших главных задач! Об этом всегда надо помнить, — с некоторым нажимом сказал Дзержинский, отхлебнув чай из граненого стакана, и, как бы опомнившись, произнес: — Вы что же чай-то не пьете или не понравился?

— Спасибо, Феликс Эдмундович, — поблагодарил Сарычев и сделал небольшой глоток, чай оказался крепким и сладким. Видно, ординарец председателя ВЧК не пожалел для гостя сахара.

— Вы сами родом из Питера?

— Не совсем… я из-под Питера, но большую часть жизни провел в Кронштадте, на кораблях…

— А у нас там все моряки, Феликс Эдмундович, — не без гордости отвечал Сарычев.

— Свет, наверное, повидали?

— Пришлось поплавать… Потом в эмиграции…

— Вы ведь давно в партии большевиков?

— С девятьсот пятого, но примкнул раньше, — улыбнулся смущенно Игнат.

В этом кабинете он всегда чувствовал себя чуть скованно. Сейчас Сарычев смотрел прямо в глаза председателю, но получалось плохо, взгляд, помимо его воли, то и дело обращался к рукам Дзержинского, неторопливо помешивающим чай.

— Очень хорошо, — после непродолжительного молчания сказал Дзержинский. — А правду говорят, что вы с блатными можете разговаривать на их языке? Как это называется… феней, кажется, — взгляд слегка насмешливый, но вот серые глаза необыкновенно серьезны.

— Правда, товарищ Дзержинский… Прежде чем на флот пойти, я ведь с босяками общался. А они тюрьмы да каторгу не понаслышке знают. А потом, у меня и дед на каторге побывал. В молодости с ним в этом кругу считались. — Дзержинский едва заметно улыбнулся.