Один сломался, второй забыла в кафе, а под третьим бежит сейчас по Тверскому бульвару, увязая в размокшем песке аллеи. И зачем только рассказала Ленке про Сахарок? Та сразу заныла, что такие вот сережки, чтобы в одном ухе звездочка, а в другом птица, это мечта всей ее жизни. И что остается делать, когда слышишь такое накануне Ленкиного дня рождения, как назло, в единственный дождливый день августа? Беги в магазин, где продается этот Сахарок, прыгай в балетках через лужи, и почему только не выкопали метро поближе к Никитским Воротам!

«Твою мечту за полгода можно исполнить, а ты делаешь из нее мечту всей жизни», – вспомнила Маша.

Это не к сережкам относилось и не Ленке было сказано. А ей самой. Кирилл произнес это своим обычным холодноватым тоном, и она сперва рассердилась – будет еще указывать! – но тут же поняла, что он прав.

Они болтали то в Скайпе, то в Телеграме каждый вечер, вернее, у него в Пало-Альто это было утро, и он собирался на работу, вернее, работать он мог и не выходя из дому – Маша не очень-то понимала, когда ему надо куда-то идти, а когда нет, но ведь это и не ее дело, – и каждый раз возникало в разговоре что-нибудь такое, на что она сначала сердилась, а потом признавала, что это правда.

Кирилл сидел у открытого окна, за которым что-то светлело и блестело в солнечных лучах, и пил кофе из прозрачной чашки, а она сидела на лестнице над садом и кофе не пила. Разговоры с ним волновали ее и радовали, она повторяла их в памяти, когда уходила к себе в комнату и ложилась в кровать, и какой уж тут кофе, и без того не уснешь.

Однажды он сказал, что Маша видит людей насквозь и оценивает с абсолютной точностью. Она после этого вообще до утра не спала, а вертелась, пила воду и ужасно гордилась.

Хотя, на ее взгляд, ничего особенного она для такого его мнения не сделала – ну, заметила про кого-то: «Он думает, у него доброе сердце, а на самом деле просто слабые нервы», – но Кирилл засмеялся, а потом вот так вот о ней сказал.

Сверкнула молния, воздух вздрогнул от грома. Маша тоже вздрогнула и сразу угодила обеими ногами в лужу. Балетки промокли уже окончательно. Она приподняла зонтик, чтобы понять, далеко ли еще Тимирязев, памятником стоящий в конце Тверского, и увидела впереди целое море зонтиков – ими был запружен весь бульвар.

И тут же она услышала по всему бульвару гул множества голосов. Выходит, каким-то образом оказалась в большой толпе, но что за люди вокруг, куда так целенаправленно идут под проливным дождем, непонятно.

Это, конечно, следовало немедленно выяснить. Маша припустила вперед.

– А вы кто? – спросила она, догнав последнюю из идущих женщин.

– Мама, – не удивившись бесцеремонному вопросу, ответила та.

В руке у нее был мокрый игрушечный единорог.

– Не имеет значения. Просто мама.