Она хотела от него избавиться, и как же ужасно, что у нее не хватает на это сил, не внутренних, а самых обыкновенных физических сил!

– Ты – мне? Это я тебе сказал, поняла? – Он тоже не произнес, а выкрикнул это. – Сказал, ты со мной так разговаривать не будешь!

– Я с тобой никак не буду разговаривать! – успела еще ответить Маша.

И тут же он толкнул ее в грудь, и она ввалилась в комнату спиной вперед, и растянулась на полу.

Захлопнулась дверь. Маша увидела над собой светлый фанерный потолок и белое от ярости лицо Крастилевского.

– Извинения мои тебе не нужны? Ну так сама прощения попросишь!

Он выкрикнул это громко и бессмысленно.

Но то, что сделал потом, было очень даже осмысленным. Присев на корточки, Крастилевский одной рукой прижал Машу к полу, а другой стал дергать молнию у себя на джинсах. Она попыталась оттолкнуть его коленом, но он ударил ее носком туфли в щиколотку так быстро и так больно, что в голове у нее словно огненный шар взорвался. Она вскрикнула, слезы брызнули из глаз. Показалось, что он перебил ей кость, она хотела схватиться за щиколотку, но не могла, так крепко он прижимал ее к теплым светлым доскам пола. Да, она чувствовала спиной их тепло, и от этого все происходящее становилось еще более диким, невозможным, хотя более было уже, кажется, некуда.

В глубокой тишине пустого дома особенно громко слышалось его дыхание. Крастилевский упал на пол, коленями раздвинув Машины ноги. Длинная футболка, которую она надела утром, задралась до шеи, а под футболкой не было на ней ничего. Дурацкая утренняя лень! Даже одеваться толком не стала, правда, и не собиралась ведь никуда дальше лестницы…

От нелепости происходящего Машу охватила такая слабость, как будто все кости растворились у нее внутри.

Но тут же она почувствовала, как Крастилевский ткнулся ей между ног, и это было так унизительно, так отвратительно, что силы не только вернулись к ней, но даже удвоились. Она забилась, заколотила босыми ступнями по полу, а кулаками по его плечам, стараясь попасть в глаз или в нос. Он уворачивался, вдавливался в нее и, тяжело дыша, выплевывал слова:

– Ты у меня… получишь… сучка… дрянь… ноги мне будешь… лизать… все лизать… будешь…

И уши было не заткнуть, и приходилось впускать в себя эти гнусные слова, и тело его, горячее, ненавистное, придется впустить тоже! Поняв это, Маша заплакала, то есть не заплакала, а завыла, как собака, которых она вообще-то боялась.

Она выла, пытаясь свести колени, извивалась на полу, кусалась, плевалась – все это лишь распаляло его, и все было бесполезно. Потолок закружился у нее перед глазами, она вдохнула побольше воздуха, чтобы побольнее ударить его прежде чем потеряет сознание… И вдруг почувствовала, что тяжесть, которая вдавливала ее в пол, исчезла.