— Марк обнял ее непроизвольно вздрагивающие плечи. — Твой муж с тобой и никогда не даст тебя в обиду.

— Выкинь все из головы. Ты немножко выпила, и потом — столько впечатлений… Я понимаю, у кого угодно голова кругом пойдет.

— Давай вернемся к себе. Я не хочу здесь больше оставаться.

Она действительно не хотела здесь оставаться, Марк видел это: все тело жены била мелкая дрожь.

— Никогда больше сюда не приду.

— Хорошо. — Лучше во всем сейчас с ней соглашаться.

— И ты тоже. Не ходи.

— Это очень странное место, я чувствую… Эти скульптуры — они как будто живые изнутри. Как будто подсматривают за нами.

— У тебя разыгралось воображение.

— Впрочем, так и должно быть. — Он улыбнулся и осторожно коснулся губами ссадины на руке Ольги. — У переводчиков с испанского должно быть отменное воображение, ты не находишь?

Кажется, Марку удалось разрядить обстановку: Ольга улыбнулась, чуть застенчиво, — именно эту улыбку он любил в своей жене больше всего.

— Ты чертовски хороша, — прошептал Марк. — Пойдем домой. И закажем чего-нибудь выпить. Кофе, да?

— И немного коньяку. — Ольга полностью оправилась, недавние страхи показались ей смешными, но оставаться здесь все равно не хотелось.

— Хорошо. Немного коньяку и немного любви. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Как я могу возражать, милый?..

Впервые за последние два дня адская боль в пояснице отступила.

Она отступила как обычно: в час быка, в преддверии утра.

Боль уползла змеей в недра измордованного собачьей жизнью организма: там ее логово, там она будет поджидать самого неподходящего времени, чтобы опять наброситься и не отпускать.

Пал Палыч Звягинцев кряхтя поднялся с кровати и направился к столу, уставленному пустыми бутылками из-под водки и пивными банками. Методично перетряс их, сливая в немытый стакан последние капли. Набралось немного, даже меньше четверти стакана. Но этого вполне хватит, чтобы помянуть недобрым словом радикулит и достойно встретить новый день.

Звягинцев подошел к шифоньеру, раскрыл его и с опаской заглянул в утробу прибитого к дверце зеркала.

«Небритая опухшая рожа с двумя трясущимися подбородками, бульдожьи щеки, щетина, как у кабана, свиные глазки с навеки поселившейся в них краснотой — ничего не скажешь, скромный филиал зооуголка средней школы».

С трудом удержавшись, чтобы не плюнуть в собственную физиономию, Звягинцев перевел взгляд на висящую на плечиках одежду. Ни в одну из шмоток он уже не влезал, но расстаться с ними было невозможно: они напоминали ему о совершенно другой жизни, в которой он не носил на своем горбу лишних пятьдесят кэгэ; в этой жизни не было гор и такого ослепительно белого снега: только благословенная бурая жижа под ногами.