Здесь всегда много разных людей, но в то же время без специального пропуска никто внутрь не попадет.

— Ага… — продолжала я пялиться на здание, которое внезапно открылось для меня с совершенно невозможной стороны.

— Рот закрой, а то муха залетит, — усмехнулась мама, — и пошли, поможешь достать вещи.

— А ничего, что мы в универ с чемоданами?

— Поверь, эти стены видели и более экзотическую поклажу.

И мама помогла мне надеть на плечи рюкзак. Достала два чемодана на колесиках и, вручив мне один из них, направилась внутрь здания. Я еще несколько мгновений постояла, пытаясь осознать, что сейчас отправлюсь в другой мир, и поспешила следом. 

Стоило нам подойти к большим массивным дверям, как нас окликнули:

— А я уж думал, вы передумали, — дед явно был недоволен.

— Вы правда думали, что ведьмы живут по часам? — парировала мама и царственным жестом передала ему чемоданы.

— Я не знаю, как живут ведьмы, но все же надеялся, что опоздание будет меньше часа. 

Претензии деда были понятны, я и сама периодически бесилась от того, насколько маме не свойственна пунктуальность. Это слово вообще с ней не сочеталось. И это, как ни странно, воспитало эту самую пунктуальность во мне. Кто-то в семье должен следить за временем! Но сейчас я подозревала, что это была мелкая месть на его проскальзывающие фразочки в духе «что мой сын в тебе нашел».

Дед открыл перед нами массивную дверь, и мы вошли в прохладный сумрачный холл ВУЗа. Пока здесь было малолюдно, и стук колесиков чемоданов отдавался от стен дребезжащим эхом. Я увлеченно крутила головой, осматриваясь. 

Наконец, мы прошли через величественный отделанный мрамором холл и свернули к массивной лестнице, на которую можно было попасть как с правой, так и с левой стороны зала. Только отчего-то пошли мы вовсе не на лестницу, а за нее, в небольшой тупичок, в котором не было ничего, кроме белой стены.

— Это проход к арке портала, — прокомментировала для меня мама, а дед подошел к стене вплотную и постучал навершием трости.

Некоторое время ничего не происходило, а потом на белом полотне стены проявилось круглое немного мутное окошко, из которого на нас смотрела… голова самой настоящей большущей жабы! Глаза у нее были умные, на носу, который выдавался чуть больше, чем у земных земноводных, были нахлобучены большие очки в роговой оправе, а из макушки торчало несколько тщательно завитых фиолетовых локонов. Она, сощурив глаза, долго вглядывалась в мужчину, а потом сплюнула, сняла очки, и ее безгубый рот растянулся в улыбке:

— А! Глебушквуа! Скольквуо лет, скольквуо зим! — откровенно подквакивая на последних слогах, сказала явно обрадованная жаба с удивившим меня одесским акцентом.

— И тебе не хворать, Зимаквая. Давно не виделись.