Усадила вмиг постаревшую женщину на диванчик и спросила:

— Что я могу сделать? Чем помочь?

Она всхлипнула, прижав платок, который нервно подрагивал в ее руках, к глазам.

— Ты можешь… простить меня. За Диму. Я ведь знаю, что он хотел сделать… Не нужно мне было вносить за него залог! Но я всегда верила, до последнего, что мой мальчик одумается… что не станет таким же, как он…

Я успокаивающе погладила ее ладонь.

— Я не держу ни на кого зла. Я просто хочу помочь… если это возможно.

К моему потрясению, Елизавета Андреевна уронила голову на руки и зарыдала. Так отчаянно и надрывно, как может оплакивать только мать свое дитя. Каким бы оно ни было.

— Мне все звонят… задают вопросы… — бормотала она вперемешку с рыданиями. — Нужно решать все с похоронами… организовать… а я ничего не могу делать! Не могу даже думать о том, что все это случилось на самом деле! А они все звонят и звонят…

Я проглотила вставший в горле ком и решительно произнесла:

— Я займусь всем этим.

Но едва стоило мне встать на ноги, как, к моему ужасу, Елизавета Андреевна сползла следом за мной на пол, очутившись передо мной на коленях и прижала мои руки к губам:

— Я этого не заслужила… не заслужила, чтобы ты вообще обо мне думала. Но ты здесь… и я до конца жизни буду молиться за ту женщину, что тебя воспитала. Воспитала такой…

Я поспешно помогла ей подняться, борясь с выступившими на глазах слезами.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала как можно тверже, сама не заметив, как перешла на «ты». — Остальное оставь мне.

Следующие пару дней я занималась организацией похорон. Похорон человека, который меня ненавидел, хотя приходился мне родным братом.

Вместе со всеми вопросами, которые приходилось решать, я, казалось, узнавала и самого Ежова чуть лучше. И все чаще вспоминала тот его взгляд у здания офиса Исаева… мне тогда почудилось в нем сожаление. Возможно, я лишь придумала себе это, но сейчас мне представлялось — он иногда жалел о том, что все это затеял. Вот только отступить уже не мог, загнанный в угол собой же самим. И, должно быть, ненависть, которую он испытывал, была сильнее того хорошего, что в нем все же, я верила, было.

И это подтолкнуло меня к новой мысли. Долгие месяцы я двигала себя вперед засчет такой же ненависти — к Исаеву. Хотела доказать и себе, и ему, что прекрасно проживу без него. Что смогу чего-то добиться. И действительно добилась, но счастливее от этого не стала.

А теперь у меня под сердцем был ребенок. Ребенок, который однажды спросит, кто его папа и почему его с нами нет. И что тогда? Что я скажу ему, зная, что сама лишила его отца?

Отца, который, возможно, спас нам обоим жизнь. Я не могла забыть момента, когда Камиль высадил меня из машины и помчался навстречу возможной гибели.