Я смену сдала, теперь сами», и шепотом, чтобы никто не слышал кроме меня: «Катя, а оно не зря? Девочка нормальная будет?». И после моих уверений, что, конечно, нормальная, ведь растет, в весе прибавляет, головку держит, мама успокаивалась и произносила: «Ну, дай Бог! Дай Бог!». Потом она шла домой, предупреждая, чтобы Сашенька поздно не засиживался с нами, чтобы не страшно возвращаться было.

Сашенька занимался с Валерой и Сережей. Надо было уроки их проверить, погулять с мальчишками, языками позаниматься. Вообще, они просто обожали друг друга. Сашенька им был другом, старшим, умным, и они его заваливали вопросами.

Все были при деле, а мой муж, кроме домашних дел, натаскивал Сашку Борисова, он собирался передать ему клинику. Борисов защитил свой диплом экономиста и завершал диссертацию по экономике, а еще готовил к публикации монографию.

Люба была похожа на бледную спирохету. Кожа да кости, вот ни жиринки в теле, с синими кругами под глазами, и ее качало в прямом смысле этого слова. Александру Валерьевичу прислали какие-то крутые препараты железа, и мы их ей капали, потом она пила таблетки. Есть она не могла, в общем, девочка совсем расклеилась.

Казалось, что ее в этом мире держат только дети. Она выполняла все предписания и жила только ради своих детей. То, что ей говорили свекровь или золовка, она просто не слушала.

Но время и мы совместными усилиями делали свое дело, и постепенно жизнь налаживалась. В три месяца Маришка стала просто очаровашкой. Люба немного поправилась, помогала маме по кухне, сама справлялась с девочкой. Я посмотрела ее на кресле и поставила внутриматочную спираль, чтобы, не дай бог, она не забеременела в ближайшие годы.

Александр Валерьевич тяжело пережил это время.

Сдал совсем. Давление регулярно подскакивало и не сбивалось. Ноги немели и были холодными. Сосудистые хирурги предлагали оперировать бифуркацию аорты, но он отказался.

— Катя, я останусь на столе, у меня сердце. Все сосуды они мне не заменят, а вышли из строя все. Жалко оставлять тебя, но скоро придется. Катюша, тебе сына одной поднимать.

Я не дала ему договорить и так плакала… А он утешал, как мог. А мог только одним — не умирать. А так не бывает. И слезы мои не помогут, и ничего уже не поможет. А больно-то как! Если бы кто знал, как больно понимать свою беспомощность перед лицом вечности!

— Кофе? — первое, о чем спросил Рома, когда я вошла в его кабинет.

— Двойной. Ром, ты знаешь, на кого похож?

— На кота мартовского.

— Нет, уж больно потрепанный. Ты сам можешь следить за своим внешним видом? Ты же до женитьбы был супермальчик.

— Мне соседка стирала и гладила, я ей платил. А теперь у меня жена, дети. Три бабы в доме, стираем только пеленки, постель и детское, Ирка с их колготками мои рубашки засовывает.