Они были похожие и совершенно разные. Но делали одно дело, одно на двоих.

Утро началось со скандала с мамой. Я не успела выйти из ванной, как услышала шум и мамины вопли.

— Что, так тяжело за собой стол вытереть? Ходи за ним и подтирай все. Раньше хоть аккуратный был, а теперь — свинья свиньей!

— Ба! Замолчи! — услышала я голос сына. — Я вытру все. И вообще, пока родители дома — сиди в своей комнате!

— Мне что, ходить по квартире нельзя?! — возопила мама. — Не дорос еще, чтобы бабушке замечания делать и указывать!

— Я вот не понимаю, ба. Сколько можно донимать человека? За что? Что он тебе сделал плохого? Чем он тебе насолил? Крошками на столе? Так я вытру, а ты заткнись! Орешь каждое утро вместо радио.

— Катя! — заорала мама, — Катя! Твой сын — хам!

— Хорошо, — я вышла на кухню. Мой мужчина был бледен как полотно, руки дрожали. — Саша, — обратилась я к нему, — давление?

— Нет, Катя, зайди ко мне на работе.

— Катя, может, в ту квартиру уйдем?

— К Любе? Так там мать Борисова проживает, тот еще подарок жизни. Подожди пять минут.

Мы шли пешком. Он часто останавливался. Задыхался.

— Прости меня, Катя, — вдруг произнес он.

— Я тебе жизнь сломал.

— Нет. Даже не думай. Я счастлива, только когда ты рядом. И это я сама тебя соблазнила. Увидела, влюбилась и украла, только для себя.

— У нас замечательный сын, Катюша.

Я прижалась к нему, и мы целовались. Люди со стороны смотрели и дурели — тетка не первой молодости на улице целуется со стариком. Я почувствовала, как его душу отпустило, он расслабился, потом собрался с силами, и мы пошли работать.

В приемный покой мы входили вместе, намеревались попить чай с пирожными у него в кабинете. Но меня задержали. Там девочка лет семнадцати все никак родить не могла. Ну, понимаете, без меня не могла. Ждала, когда это Екатерина Семеновна на работу заявится.

Ну вот, я заявилась с зашкаливающим уровнем адреналина, с обломом насчет чая с пирожными. Короче, в боевом настроении. Халат накинула поверх уличной одежды. Перчатки надела и к девице.

— Раскрытие полное, не рожаешь почему? — возмущенно спросила я.

— Так больно, — ответила девочка с залитыми кровью глазами.

— Так тужиться вниз надо, а не в лицо.

— Не получается у меня.

Она не договорила и заорала. Показалась головка.

— Могу! — заорала девица и так заголосила, что мне показалось, что стекла сейчас посыпятся. Вслед за ее воплем раздался детский плач.

— У-у-у! Богатырь какой! Парень у тебя, слышишь — орет.

Я перерезала пуповину и положила младенца на грудь матери.

— Где ж вы раньше были? — услышала я голос девицы, уже выходя из родзала.