— А кем он был от природы, как по-твоему?

— Все-таки мальчиком. Много занимался спортом. Всегда держался особняком. Его лечили тестостероном. Мускулы развивались, но…

— В его движениях, голосе, повадках проскальзывало что-то женственное. Другие мальчишки издевались над ним. Обзывали педрилой.

— Каким он был? Я имею в виду, в повседневной жизни?

— Недоверчивый, агрессивный. Несколько раз громил столовую. Нередко эти припадки случались после инъекций тестостерона. Другие ребята его травили. У него не было ни одного друга, никакой опоры. Лучше всего он себя чувствовал, когда о нем забывали.

— Вы ничего не могли поделать?

— Нельзя же не спускать с детей глаз двадцать четыре часа в сутки. А для изгоя не бывает передышки.

— Ты можешь вспомнить, как именно над ним издевались?

— Однажды я стала свидетельницей одной сцены… Но это не слишком приятное воспоминание.

— Ничего. Мне не привыкать.

— Они поймали его во дворе, спустили штаны и трусы, а потом избили. Я еле сумела их остановить.

«Спустить штаны». Классический прием, который Пассан нередко наблюдал в школе, остался для него худшим воспоминанием, несмотря на все, чего он успел навидаться с той поры.

Унижение одного ребенка, жестокость остальных. Этот детский «прикол» лишь подтверждал его давнюю мысль: издевка — первый шаг к преступлению.

— Не переживай, — добавила она. — Он наверняка все позабыл. Время лечит.

— Вообще-то, с ним такое вытворяли постоянно.

Пассан не стал настаивать. Дети в приютах не хуже и не лучше других, но заброшенность, одиночество, душевные травмы их ожесточают. Уже тогда они начинают отыгрываться на жизни.

— В итоге, — продолжала Моника, — «Социальная помощь» с согласия судьи перевела его в приют на юге Франции.

Всем нам стало легче. Под конец он сделался просто опасным.

— Он умудрился стянуть у дантиста зубной элеватор. Как-то едва не выколол одному мальчишке глаз, а в другой раз попытался поджечь дортуар.

Уже тогда ему нравился огонь. Но этого маловато, чтобы обвинить его в четырех аутодафе в Девяносто третьем департаменте…

— Нам всем бы хотелось, чтобы такие дети были привязчивыми, — продолжала «Мами нова», засовывая в карман потухший окурок. — Чтобы они, как бы ни травили их товарищи, оставались невинными жертвами.

Но Патрик и сам был одержимый. Он мучил птиц в курятнике и первый издевался над малышами. В нем было какое-то безграничное зло… Он ничем не интересовался, не хотел заниматься в школе. Воплощенное отрицание. — Она словно задумалась и затем прошептала: — Хотя, помнится, была одна книга…

— По-моему, она у нас так и осталась. — Моника резко поднялась, держа руки в карманах.

Она исчезла в доме. Пассан взглянул на часы — половина шестого, надо поторапливаться. Проверил сообщения: звонила Наоко.