Потоки света, неоновые иероглифы — они вернулись в современный Токио.

Пассан сидел сгорбившись и пытался осмыслить только что полученную информацию. Каждая новая деталь еще немного отдаляла его от Наоко, от их брака и от лет, прожитых вместе. Наконец-то в театре его существования подняли занавес. И стало ясно, что это был японский театр. Почему же он не радовался? Очевидно, потому, что в настоящий момент понимал лишь одно: насколько абсурдна сама идея смертельной схватки на мечах.

— Не удивляйся, — сказал Сигэру, словно прочитав его мысли.

— Чему? — усмехнувшись, спросил Пассан. — Что жена доверила психопатке вынашивать моих детей? Или тому, что и словом мне об этом не обмолвилась? Или тому, что она собирается драться насмерть на острове в Китайском море?

— Я изумлен не меньше твоего, Оливье-сан.

— Нет, ты не изумлен. И это-то и есть самое поразительное. Мир перевернулся с ног на голову, а ты делаешь вид, что все идет как надо.

— Это бусидо, — серьезным тоном сказал Сигэру. — «Путь воина».

Пассан рассмеялся. Моральный кодекс самураев. Философия послушания и чести, доведенная до степени абсолютной слепоты.

— Ты хочешь сказать, что Наоко намерена действовать согласно правилам бусидо?

— Для нее это естественно.

Оливье чуть было не рассмеялся вновь, но смех застрял в горле. Он наклонился к Сигэру. От мокрой одежды валил пар, от него самого воняло потом и городской грязью, страхом и растерянностью.

— Я прожил с Наоко десять лет, — процедил он сквозь зубы. — И не тебе объяснять мне, кто такая твоя сестра. Если и есть на свете человек, пославший далеко и надолго традиционные ценности, то это она.

Сигэру положил ладони на колени. Он сидел, выпрямив спину, и неотрывно глядел на дорогу. В этот миг он напоминал ожившую иллюстрацию глубокой старины, на тысячи световых лет отстоящую от образа современного разгильдяя, каким он обычно старался казаться.

— Она может утверждать все, что угодно. Эти ценности составляют с ней единое целое.

Пассан припомнил аргументы, приводимые ему Наоко. Он играл сейчас роль адвоката дьявола:

— Бусидо — это давно отжившая свой век мура. В тридцатые годы ваша военщина достала ее из сундука, отряхнула от пыли и подсунула массам в надежде заморочить им голову. Эта чушь стоила жизни двум миллионам японских солдат, в основном молодых парней.

— Ни возраст, ни легитимность самурайского кодекса не имеют никакого значения, — непререкаемым тоном изрек японец, поправив очки. — Значение имеет вопрос: почему это сработало? Почему японский народ с восторгом принял устаревшие правила, как когда-то древние иудеи приняли десять заповедей? Потому что они сидят в нас, Оливье-сан. Сидят уже много веков.