— А больше ты ничего не помнишь? Ни одной детали?

— Мне кажется, это была женщина.

— Если судить по тому, как она держала катану, то да. Она же убила ее с одного удара. — Наоко перешла на шепот: — Бедная Сандрина… Со всеми этими кимоно…

Она не смогла договорить и заплакала. Но у Пассана не было времени на выражение сочувствия. Следующими в списке убийцы шли они, в этом он не сомневался. Надпись иероглифами, маска театра Но, кимоно. И вот теперь — катана. Убийца уважала старинные традиции. Те самые, что вызывали в нем такое восхищение.

— Ты знал, что у нее рак?

— У Сандрины.

В конечной стадии. Жить ей оставалось пару месяцев.

— Вскрытие еще не делали, — извиняющимся голосом пояснил Пассан.

— Да, судить о человеческой жизни способен только патологоанатом.

— Ты не понимаешь, что происходит? — Наоко села в постели. — За своими проклятыми ссорами, разводами и дележкой детей мы проглядели самое важное! Мы с головой ушли в свои мелкие дрязги и даже не заметили, что наша лучшая подруга медленно умирает у нас на глазах!

— Что-то наши дрязги не кажутся мне такими уж мелкими, — попытался оправдаться Пассан.

— Когда я увидела в шкафу все эти кимоно, я подумала, что это она вламывалась к нам в дом, — продолжала Наоко безжизненным голосом, обращенным скорее к самой себе. — Дикость, конечно, но в тот момент…

— Чего она хотела на самом деле?

— Не знаю. Она сдвинулась на Японии. Хотела прожить оставшиеся ей недели со мной и детьми. Говорила про ками…

— Она что, стала синтоисткой?

— Говорю же тебе, не знаю! — Наоко неожиданно повысила голос: — Кто вообще может знать, о чем думает человек, обреченный на смерть? — Она снова понизила голос почти до шепота: — Наверное, она нашла утешение в восточной мистике, в дзенской безмятежности… Только все это глупости.

Япония — отрава жизни.

Эти слова больно укололи Оливье, хотя он понимал, что она имеет в виду. Запад привык смотреть на архипелаг как на своего рода отдушину. Вместо того чтобы решать свои проблемы, он предпочитал мечтать о некоем Эдеме, идеальном обществе, проникнутом идеями покоя и умиротворения. Он сам был первой жертвой подобного отношения к Японии.

— Вернемся к убийце, — строго сказал он. — Ты все-таки видела ее.

Во что она была одета?

— Во что-то черное. Я тебе уже говорила. По-моему, в черное. Но точно я не знаю…

— Ты что, издеваешься? Все это произошло за какую-то секунду. Я видела, как тело Сандрины развалилось пополам. Видела кровь. И тогда я… Я отвернулась и прыгнула в окно. Мне…

Голос ее сорвался. Она всхлипнула. Из глаз выкатилось несколько слезинок — любая западная женщина на ее месте рыдала бы взахлеб.

— Тебе надо поспать, — мягко произнес Пассан, подойдя ближе к кровати. — Завтра поговорим.