К тому же она была уверена, что эта история как-то связана с одним из его расследований и ему известен настоящий виновник. Что-то темное, связанное с местью, о чем он не желает рассказывать.

Движение на бульваре Шарля де Голля оказалось не слишком плотным, и она выехала на кольцевой бульвар. Этим тягостным утром из головы не выходила и другая забота. Накануне, ближе к вечеру, она встречалась со своим адвокатом, неким Мишелем Рэном, и рассказала ему о случае с ободранной обезьяной. Даже хуже: позволила себе поделиться своими подозрениями насчет Оливье. Рэн возликовал. Заговорил о психиатрическом освидетельствовании, социальном расследовании… Посулил ей окончательную победу: полную опеку над детьми, денежную компенсацию, алименты.

Наоко объяснила, что все это ей ни к чему, но тот уже завелся. Ей пришлось заставить его поклясться, что он ничего не станет предпринимать, не предупредив ее.

На парковке она заглушила мотор и скрестила руки на руле. День едва начинался, а она уже дошла до предела. Предстоящая работа в этой гигантской башне… Тревога из-за чужака, пробиравшегося в дом… Схватка с Пассаном… Как ей с этим справиться? Она выпрямилась, и тут ее осенило.

Вернуться в Токио. Окончательно.

За двенадцать лет она подумала об этом впервые и тут же отбросила эту мысль.

Вся ее жизнь здесь — семья, дом, карьера. Отъезд стал бы бегством — от неведомого врага, от развода, от Пассана. К тому же была задета ее гордость. Родину покидают не затем, чтобы вернуться без работы, без мужа, с двумя детишками на руках. Да и поздно отступать — возвращаться к обычаям, правилам и обязанностям родины теперь, когда она познала европейскую свободу.

Для этого явления у японцев существует метафора: они сравнивают себя с бонсай, который поддерживают и в то же время сковывают крошечные подпорки.

Высадите его в землю на воле, и он тут же разрастется, так что обратно в горшок его уже не вернешь.

Она решительно пересекла пустынную парковку. Ей придется принять свою судьбу здесь и сейчас, даже если это обернется полным крушением. Стоя перед лифтом, она заглянула себе в душу еще глубже и добралась до самого опасного пласта. Где-то в самой глубине своего существа она готова была принять этот крах. А чего еще ей было ждать?

Она лгала.

Скрывала тайны. Вся ее жизнь представляла собой карточный домик, который однажды должен был рассыпаться.

Хромированные двери открылись. С потухшим взглядом она шагнула в кабину.

— И правда похоже на следы от забора крови.

— Трудно сказать. Такие следы быстро рассасываются. Одно скажу наверняка: в последний раз кровь брали не позже чем сутки назад. Заккари говорит, у тебя в душевой пролилось литра два; допустим, в среднем брали по двести миллилитров. Получается немало раз…

Пассан прикинул.