Его сестра была замужем за викарием Полеарна, Ричардом Болито, уроженцем этих мест; так и случилось, что я три года, в качестве пансионера, провел здесь, у своих родственников. Ричард Болито жил в прекрасном доме, который он предпочитал дому священника, отданному им в аренду молодому художнику Джону Эвансу, настолько очарованному Полеарном, что он почти не покидал его. Имелось жилье с твердым навесом, открытое с одной стороны, специально для меня построенное в саду; здесь я жил и спал, проводя, таким образом, за стенами и окнами едва ли один час из двадцати четырех.

Я проводил время на берегу залива с рыбаками, или бродил по поросшим дроком скалам, круто вздымавшимися по обеим сторонам глубокой лощины, в которой располагалась деревня, или возился на пирсе, или же устраивал с деревенскими мальчишками шалаши, подобные птичьим гнездам.

За исключением воскресенья и нескольких часов, ежедневно посвящаемых урокам, я мог заниматься всем, чем угодно, оставаясь на открытом воздухе. Эти уроки не заключали в себе ничего особо сложного: мой дядя вел меня узкой тропой, увитой цветами, сквозь дебри арифметики, делал приятные экскурсы в элементы латинской грамматики, и, прежде всего, заставлял меня каждый день давать ему отчет в правильно построенных грамматически предложениях о том, что занимает мои мысли, а также о времяпрепровождении.

Если в качестве рассказа я выбирал описание своей прогулки вдоль скал, то речь моя должна была быть упорядоченной, а не расплывчатой, и содержать четкие заметки относительно увиденного. Таким образом, помимо прочего, тренировалась моя наблюдательность, поскольку он требовал рассказать ему о распустившихся цветах, о паривших птицах, о рыбаках в море, о шалашах на деревьях. Я безмерно благодарен ему за это, ибо умение наблюдать и ясно излагать свои мысли в доступной и понятной устной форме стали моей профессией.

Но в отличие от занятий понедельника-пятницы, расписание воскресенья выглядело более ужасным.

Темные искры кальвинизма и мистики тлели в душе моего дяди и заставляли ожидать прихода этого дня, внутренне содрогаясь. Его утренняя проповедь сулила всем нераскаявшимся грешникам вечный огонь; проповедь во второй половине дня, предназначенная для детских ушей, звучала не менее страшно.

Я до сих пор помню его изложение доктрины ангелов-хранителей. Ребенок, говорил он, может считать себя в безопасности, окруженный вниманием ангела, но он должен остерегаться совершить проступок, из-за которого лицо его опекуна отвернется от него, ибо, как верно то, что существуют ангелы, защищающие нас, также верно и то, что существуют злые и коварные сущности, готовые обрушиться на нас; о них он говорил с каким-то особым удовольствием.