«Два месяца тому назад» – сказал я – «у Государя была возможность выбора лица по его непосредственному усмотрению, и он остановил свой выбор на нем, а не на мне. – Очевидно, под влиянием временного недомогания – я не знал еще, что болезнь его безнадежна, – Государь не согласится отпустить человека, к которому Он питает доверие, и нельзя ставить Государя в тяжелое положение, в особенности когда он только что приехал на отдых».

Я предложил ему, поэтому, пока ничего не делать, перестать ездить в Совет, написавши об этом только Гр. Сольскому, которого я обещал расположить в пользу такого решения и – располагать мною во всем, в чем я могу быть полезен ему для сметных заседаний, так как его Товарищ Романов действительно не годится для проведения бюджетных заседаний. Что происходило в душе этого скрытного, но утончено благородного человека, я конечно не знаю, но думаю, что он уже и тогда чувствовал безнадежность своего положения и только не показывал окружающим. Он обнял меня, благодарил за совет и за готовность помочь, обещал подумать, прося меня ничего пока не говорить Гр. Сольскому.

Несколько времени спустя, я узнал в разговоре с женою Э. Д., что он получил от Государя крайне милостивое письмо, с выражением ему полного Своего доверия, с просьбою беречь себя для будущей работы и отнюдь не обременять себя никакими второстепенными делами. Было ли это письмо ответом на обращение самого Плеске или же самостоятельным порывом Государя под влиянием дошедших до него слухов о болезни, – я не знаю, – но уже гораздо позже, как то спросивши Государя к подошедшему слову, – писал ли ему Плеске о своей болезни и просил ли он освободить его от непосильной работы, Государь сказал мне, что он ему писал еще в Ливадию, а на вопрос указывал ли он на желательность заместить его мною, Государь также ясно и категорически ответил мне, что этого положительно не было и обещал даже поискать письмо Плеске, «которое вероятно сохранилось у меня» – сказал он, прибавивши, что «я помню как растрогало это письмо меня и императрицу своею удивительною теплотою и благородством, сквозившим в каждом слове».

По мере того, как подвигалась сметная работа в Департаменте Экономии мне пришлось принимать все большее и большее участие в ней. Вышло это как-то само собою. Между мною и Гр. Сольским существовали самые близкие отношения. Он просил меня, не стесняясь формальными условиями прохождения смет по Департаменту Экономии, помочь «Романову, которого просто забивают представители Министерств» и припомнить «доброе старое время, когда Вы защищали Финансовое ведомство», и я стал просто во всем помогать Романову.

Не проходило заседания, чтобы он не благодарил меня за помощь, хотя она фактически была оказываема, больше Гр.