Следи за собой, первой проси прощения, если ошиблись вы оба, и избегай мелких стычек, размолвок и необдуманных, поспешных слов: они часто мостят дорогу к горьким сожалениям и мукам».

Мамины слова пришли Мег на ум, когда она сидела за вышиванием в лучах закатного солнца, особенно – последние. То, что произошло, было первой серьезной размолвкой с мужем, ее собственные необдуманные речи, как ей припомнилось, прозвучали не только глупо, но и недобро, ее гнев, как ей теперь казалось, выглядел по-детски, а от воспоминания о том, как бедный Джон пришел домой к устроенной ею сцене, сердце ее совсем растаяло. Она взглянула на мужа полными слез глазами, но он их не увидел. Мег отложила вышивание и встала, подумав: «Я первой скажу „Прости меня!“», но он, казалось, ее не услышал. Она очень медленно подошла к нему и остановилась рядом, но он и головы к ней не повернул. На миг она усомнилась в том, что на самом деле готова извиниться, но затем ей пришло в голову, что это – начало: «Я выполню свой долг, и мне не в чем будет себя упрекнуть», и, наклонившись, она тихонько поцеловала мужа в лоб.

И конечно же, этим все разрешилось. Поцелуй раскаяния был лучше самого лучшего из всех прекрасных слов на свете, и Джон тут же усадил жену к себе на колени, нежно сказав ей:

– Нехорошо было смеяться над злосчастными баночками с желе. Прости меня, дорогая. Такое со мной никогда больше не повторится.

Но такое с ним повторялось – увы, да! – сотни раз, и с Мег тоже, однако оба они утверждали, что это желе было самым сладким из всех, что они когда-либо делали, ибо именно в этой маленькой «семейной баночке» был сохранен их семейный мир.

После этого случая мистер Скотт явился к обеду по особому приглашению от Мег, и ему подали весьма приятное угощение вместо распаренной жены в качестве первого блюда: на сей раз Мег была так весела и грациозна и так очаровательно провела этот прием, что мистер Скотт признал, что Джону, счастливцу, повезло, и всю дорогу домой покачивал головой, сокрушаясь о трудностях холостяцкой жизни.

Осенью на долю Мег выпали новые испытания, пришел новый опыт. Сэлли Моффат возобновила с ней дружбу и то и дело забегала в маленький дом – угоститься сплетнями или приглашала «эту милую бедняжку» к себе – провести денек в ее большом доме. Мег это было приятно, потому что в пасмурную погоду она нередко чувствовала себя одиноко. Дома, у мамы, все были заняты, Джон до вечера отсутствовал, и делать было совершенно нечего, кроме как шить, читать или бесцельно слоняться по комнатам. Так что получилось вполне естественно, что Мег привыкла щебетать и сплетничать со своей подругой.