Кроме политработников, училище готовило офицеров спецпропаганды, которые во время войны должны были подрывать моральный дух противника и склонять его к сдаче в плен. Но брали на этот курс только после двух лет учебы и при условии отличного знания хотя бы одного иностранного языка. Без особого напряжения, всего за два года Сыч выучил английский, был зачислен на элитный курс, но оказалось, что теперь ему вместо летнего отпуска следует ехать в Западную группу войск, на специальную языковую практику. Как мог, он утешал Риту письмами из Германии, мол, все равно на зиму отпустят из казармы, однако не отпустили по причине того, что курсанты-спецпропагандисты связаны с особыми секретами и, пока не получат офицерского звания, не имеют права надолго покидать училище.

На самом деле все было по-другому: отпущенным на вольное житье полагались квартирные и пайковые, а денег уже не было, ибо началось сокращение армии.

Приказ о расформировании училища пришел на последнем году учебы. Способных курсантов растолкали по другим, в том числе и командным военным вузам, однако спецпропагандистам позволили закончить образование, хотя должны были выпустить уже не в военной форме, а только офицерами запаса.

Причем выпускали без всякого последующего направления, просто так, на улицу...

Еще недавно казалось, что благодаря жесткому слову матери и ворожбе Риты он вырвался из небытия, из смрадного валяльного цеха, из жизни, укрытой толстым, непробиваемым войлоком, который глушит живые голоса. Сыч был благодарен их прозорливости, и оставалось совсем немного – закончить учебу, получить направление на службу в Московский военный округ, поскольку он шел на красный диплом, поехать в Ельню, сыграть свадьбу с Ритой, и, можно сказать, жизнь удалась.

Но по армии уже прокатился каток хрущевского сокращения, и буквально за полгода до выпуска снова возникли полная неопределенность и уже знакомое ощущение безысходности, усиленное четырьмя годами беззаботной столичной жизни.

Однако же притом ничего не должно было и не могло измениться: в любом случае он все равно бы приехал в Ельню за Ритой, которая верно ждала его все эти годы и в самом деле ходила, как монахиня, в темном платочке, не поднимала глаз и знала только одну дорогу – из дома на фабрику и обратно.

Об этом ему писала мать и, забыв все свои сомнения относительно разницы в возрасте, уже готова была благословить их брак.

Но случилось непредвиденное...

Старых преподавателей-офицеров отправляли на пенсию, тех, что помоложе, переводили в другие училища, не попавшие под сокращение, поэтому курс лекций дочитывали новенькие, из гражданских вузов.