Слезы текут по моим щекам, а руки трясутся, когда, сидя на лавочке, ищу влажные салфетки в сумочке. Протираю лицо, руки, шею. Мои босоножки и комбинезон испачканы, но сейчас мне плевать. Чувство стыда вкупе со слабостью и бессилием парализовали другие рефлексы и реакции тела.

— Как ты? — спрашивает Егор. — Может, купить воды?

— Не нужно, — бесцветным голосом отвечаю я. — Мне уже лучше. Спасибо.

Мне и правда лучше, больше не тошнит. Но чувство омерзения никуда не девалось.

От меня, наверное, жутко воняет, и Егору приходится терпеть, но его воспитанность и благородство не позволяют уйти и бросить меня в таком состоянии.

Да, Агата, определенно, ты умеешь произвести впечатление.

Не знаю, о чем он думает, ведь сейчас его лицо бесцветно и не выражает абсолютно ничего. Он смотрит вперед и молчит.

— Прости, — в который раз за сегодняшний вечер извиняюсь я. — Езжай домой, Егор.

Но он не торопится уходить, продолжая смотреть перед собой в темноту.

— Тебе правда лучше? — спустя пару минут интересуется Егор. — Давай провожу до квартиры?

— Не нужно, я справлюсь. Спасибо.

Поднимаюсь, беру свою сумочку и медленно иду к подъездной двери мимо заискивающей и любопытной соседки.

О, представляю, что эта старая ведьма насочиняет и приплетет!

Но мне плевать, искренне плевать!

— Пока, Егор. И извини за испорченный вечер, — пытаюсь найти ключи, шаря по дну сумки рукой.

— Знаешь, — окликает Егор. Я отрываюсь от поиска ключей и смотрю на до сих пор сидящего на лавочке парня. — У меня много чего было в жизни, но никого от поцелуя со мной не тошнило. Я настолько противен?

Замираю с ключами в руке, мое лицо вытягивается в тонкую линию, а глаза широко раскрываются от удивления.

Так вот, о чем он подумал?

А ведь действительно, со стороны это могло выглядеть именно так.

И вот тут волна стыда накрывает меня с новой, еще более разрушающей силой.

Я стремительно подхожу к парню и плюхаюсь обратно на лавочку.

— Ты потрясающий, Егор. Удивительный, заботливый, интересный, — хочу вложить в свои слова как можно больше нежности и убедительности. — А нехорошо мне стало от ароматизатора. Слишком едкий запах и…

И тут Егор взрывается.

Я первый раз вижу его таким. Он вскакивает со скамьи и угрожающе возвышается надо мной. Его глаза полны ярости и агрессии.

— Так почему ты молчала? Там, в ресторане, молчала и терпела, в машине — терпела. Что, так сложно сказать? Зачем вы, женщины, патологически делаете из себя страдалицу и жертвенницу? — бросает на меня последний гневный взгляд и срывается с места.

Смотрю в след удаляющейся в ночи фигуре. Егор хлопает дверцей автомобиля и, взвизгнув шинами, уносится прочь.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что не чувствую практически ничего: ни вины, ни страха, ни сожаления, ни обиды и даже ни стыда.