— О чем ты говоришь? — хмурит брови и наклоняется прямо к лицу. Берет его ласково в ладони и приподнимает так, чтобы смотрела точно в глаза.

Беспорядочно шарит взглядом, поглаживает большими пальцами мои острые скулы, а я обижено закусываю губу.

Я не хочу говорить, я, вроде как, обижена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Была.

А сейчас снова плавлюсь в его руках, возможно, которыми обнимал свою секретаршу.

Но я ничего не могу с собой поделать.

Мне так хорошо, что я сама сокращаю расстояние между нами и обнимаю Леона за плечи, жмусь к нему, жалуюсь… Я хочу разделить с ним мою боль и переживания, с которыми справлялась всё это время сама.

Я ни черта не сильная.

Мне сейчас по боку на Алину, на их отношения, да и на самого Игнатова мне тоже плевать. Просто мне хорошо, я в защите его рук, которые крепко меня сжимают в ответ.

У меня хрустят ребра и тянет живот, но всё это кажется такой мелочью по сравнению с этим манящим чувством защищенности.

Но между нашими лицами — ни миллиметра.

Закрываю глаза и трепещу под его горячими поцелуями…

Глаза, лоб, переносица, щеки и подбородок …

Мелкие, частые, словно микроукалывания…

Облизывает мои губы, отстраняется и смотрит…

Снова припадает и настойчиво терзает…

Бережно ласкает их, гладит…

— Маленькая моя, любимая, — шепчет Игнатов, словно котенок, тыкаясь в лицо, куда попадет, — скучаю, места себе не нахожу, — хватает мою руку с катетером и прижимает к груди туда, где отбойным молотком надрывается Леоновское сердце.

 — Здесь болит, давно болит, — утыкается свои лбом в мой и дышит быстро-быстро, горячо-горячо.

Мне нечем плакать, но моя душа кричит и стонет…

— Чем ты питаешься? Худенькая совсем.

Пойдем я тебя накормлю? А давай я для нас что-нибудь приготовлю? Солнечная моя, Богиня моя, красавица, — снова судорожно зацеловывает мое лицо, не давая подумать, не разрешая ответить. — Глупые, какие мы с тобой глупые. Столько ошибок, — сжимает сильнее, раскачивая наши тела из стороны в сторону, — я тебе пирожные твои любимые привез. Трубочки белковые, хочешь?

Леон отстраняется, резко оставив меня одну, и скрывается в салоне машины.

Я так и молчу, не произнеся ни слова.

Во мне снова что-то ломается.

Преграда? Стена? Что?

Игнатов возвращается с фирменным пакетом кондитерской и протягивает его мне, попутно ныряя в карман джинсов, извлекая орущий крякающей уткой телефон.

Всматривается в него, хмурится, смотрит на меня и сомневается: то ли ответить звонящему, то ли проигнорировать.

Его взгляд мечется от меня к телефону, и Леон, извиняющимся выражением лица, просит подождать:

— Это Кудымов, инвестор, я тебе рассказывал. Одну минуту, Агат. Это важно.