На ясеневом дереве вспыхнули черные руны волшбы, несущие безумие и беспокойство. Не зря я провела время наедине с Одином у корней Ясеня – он подарил мне мощное оружие, и теперь пришло время им воспользоваться.

Я заставила время замереть. Для смертных оно шло по-прежнему, но для наших глаз руки с оружием теперь двигались не быстрее, чем движется тень дерева, освещенного солнцем. Мне хватило времени наобещать для Хильд самые ужасные кары, какие только пришли в голову. Помню, я пригрозила выдать ее за трехголового тролля – единственного из мужчин, кто пожелает иметь с нею дело, и сделать матерью чудовищ с семью головами, причем жабьими.

Она не стала ждать, пока жезл в моей руке нанесет удар – развернулась и умчалась со своим копьем. Ее обиженный вопль еще отдавался под небосводом, когда я подхватила Ода и мгновенно перенеслась с ним в мои палаты.

Было самое время. Еще немного – и мне понадобился бы Один, чтобы обменяться с моим возлюбленным хотя бы словом, ведь сама я разговаривать с мертвыми не умею. Од уже лишился сил и сознания – так бывает с теми, кого дух Одина сперва посетит, а потом покинет. Слабый человеческий дух наливается невиданной силой от духа божественного, но потом уходит из тела вслед за ним – иной раз навсегда. Я знаю, Один обучал смертных воинов обращаться с этим духом, чтобы он не убивал их самих, и сейчас еще порой посещает их. Беспамятство Ода было глубоко – если бы не я, он бы открыл глаза уже в Валгалле. Но я успела вовремя, его сердце еще билось, хотя и очень слабо.

Не помню, чтобы когда-нибудь я так волновалась. Дрожа, как смертная женщина при виде тела своего единственного, на всю ее мимолетную жизнь, возлюбленного, я уложила его на мое собственное ложе. Волнение и страх потери пронизывали меня тысячей холодных игл. Я понимала тех женщин, дев и матерей, что во все времена взывали ко мне, моля защитить или спасти их мужей, отцов, сыновей, братьев. Я всегда отвечаю на эти просьбы – не люблю, когда мужчина гибнет раньше срока, – если только сам он не посвящал себя Одину: тогда, по нашему договору, я уже не могла вмешаться, и Один забирал тех, кто предназначен ему. В утешение смертным оставались слава и песни о подвигах; Один думает, что этого достаточно, но я-то знаю, как болело сердце этих женщин. Иные из них, не в силах выдержать этой боли, кончали с собой на погребальном ложе, и Один получал двоих вместо одного.

Я избавила Ода от остатков его изорванной одежды, смыла кровь. Забыв о своем бессмертии, в эти мгновения я думала, что тоже умру, если его сердце остановится. Что согреет меня в мире, если угаснет огонь его любви, завянет самый яркий, самый алый цветок моего сердца? Я послала нескольких дис к Источнику Жизни за водой, а другим велела петь над Одом целящие заклятья.