Нет ни шелеста листвы, ни домов на том берегу, ни луны, ни звезд… Только он.

— Я же говорил, что будет жара, — произносит он и смотрит, смотрит, смотрит…

И он прав, мне уже не холодно — жарко, но по телу почему-то бегут мурашки.

Он же голый там! Совсем! Меня осеняет.

Чувствую как неумолимо краснею и радуюсь, что он не в состоянии это увидеть — для этого слишком темно.

— Идем на берег, — шепчу и два рывка доплываю до моста. Цепляюсь пальцами на прогнившие деревяшки, ощущая как он подплывает следом. Слишком близко.

— Тебе помочь? — кивает. — Выбраться.

— Спасибо, но я сама.

Ты первый.

Недолго думая он подтягивается на руках и забирается за мост. Затем, сверкая голым задом, вразвалку шлепает на берег.

Пока он не видит, кое-как забираюсь тоже и, стыдливо прикрыв грудь, плетусь следом.

А вот теперь холодно. А еще стыдно. Все-таки я дура.

— Иди сюда, надо согреться, — он, с счастью, уже в трусах, разворачивает плед, и я, недолго думая, ныряю в него, кутаясь словно в кокон.

— А ты? — киваю на него.

— А мне нормально, — садится на траву. Словно неповоротливая гусеница, осторожно опускаюсь рядом.

— На, точно согреет, — тянет мне прихваченную со стола бутылку вина, и я, с благодарностью сделав внушительный глоток, возвращаю ему «домашнее крепленое».

Он забирает… но не пьет. Ставит рядом. — Я не пью, — ловит мой взгляд, засовывая в рот травинку. — Вообще.

Человек, который, если верить слухам, вкачал в себя все, что горит, дымится и течет по венам?

А ведь если подумать, я не видела, чтобы он что-то пил. То есть, не смотрела специально, но со стаканом в руках не замечала.

— Почему сразу болен? Просто не пью. Разум должен быть чистым.

— А… — признаться, я ошарашена, и он замечает мое удивление.

— Да, я знаю, ты, наверное, думала, что я алкоголик и наркоман. Все так думают, я привык.

— Ну… если честно, ты даешь много поводов так о себе думать.

— Слухи — оружие массового поражения. Особенно если ты сам их распустил, — в свете луны его зубы сияют белоснежным неоном, а потом он перестает улыбаться, и моя неосознанная улыбка испаряется тоже. — Наша с Анрюхой мать пила. И это было… хреново. Лерка тебе не рассказывала? Вы же болтали о чем-то, — цепляется за меня взглядом, и я ежусь.

— А о чем она еще тебе не рассказала?

— Сказала, что вас воспитывала тетка, потому что ваша мама умерла, а отец… она не пояснила.

— А отца посадили, — подсказывает он, и я затыкаюсь, уткнувшись взглядом в водную гладь, которая уже не кажется почему-то безмятежной. — Да, вот такая у меня родословная, цветочек. Думаешь, был смысл оставаться нормальным, когда ты по умолчанию отброс? Да и когда ты ненормальный — жить проще, проверено.

— Лера сказала, что ты помогаешь им с Андреем, хотя по идее совершенно не обязан это делать.