– Анечка Хрустицкая, как же так? Ты вмиг забыла, как больше всего на свете хотела слушать меня, слышать меня, чувствовать меня, отдаваться мне… Так я вот весь перед тобой. И мы должны быть друг у друга, прямо как ты хотела, разве нет?

Аня взвизгнула ему в ладонь и замотала головой. Из уголков ее глаз покатились крупные слезы.

– Ну что ты, детка? Делиться самым важным, быть ближе, чем священник за ширмой. Это ты да я. Вот и все, что нам нужно. Наша вечная близость. Наше слияние. Мы теперь как одно будем. И больше не нужны никакие переписки.

Аня стала брыкаться и мычать.

– Нет, нет, так не пойдет… – он ткнул лезвием в ее щеку, присмиряя. По нежной бархатистой коже правой щеки поползла капля, оставляя за собой тонкий алый след.

– Если не будешь рыпаться, я уберу руку, хорошо?

Держа нож у шеи, он медленно отнял левую ладонь от ее рта и погладил ее по щеке. Пальцы прожгло током. Его Аня была как никогда близка, осталось совсем немного, чтобы соединиться полностью. Она отпрянула.

– Нам ведь и правда теперь незачем писать друг другу письма.

– Это ошибка, – трясущимися губами прошептала она.

 – Я ничего вам не писала.

– И не потому, что для меня никто не предназначен в этом мире… – передразнивая Аню, произнес он писклявым голосом. – А потому, что я этого человека уже нашла… И это вы, Анатолий!

– Не нужно больше трахаться виртуально, Анечка! Твой Толик перед тобой…

Он навалился на нее всем корпусом, задрал юбку. Длинные пальцы впились в упругую теплую ляжку под тонким прозрачным капроном. Аня дрожала от ужаса. Он медленно потянулся ощерившимся ртом к ее бледным, почти бескровным пухлым губам. Ему так хотелось согреть ее страстью, вдохнуть в нее самого себя, стать одним целым.

Не моргая он смотрел в ее глубокие, широко распахнутые карие глаза, не замечая, как по миллиметру она пытается отползти назад.

– Куда же ты? – Он бросил нож, стиснул ее шею обеими руками и рывком притянул Аню обратно к себе. Все это время он продолжал жадно впиваться взглядом в ее карие глаза. Он так хотел, чтобы в этих темных глубинах светилось обожание, вожделение, любовь. Даже оторопь от дикого всепоглощающего страха вполне сгодилась бы для первого свидания, но ничего, кроме брезгливого отвращения, он не видел.

К его горлу вновь подкатила удушающая ярость и обида. Тело затрясло мелкой дрожью, он сильнее сжал Анину шею.

Дышать было тяжело. Она уже ничего не видела, глаза застилали слезы. В размытом изображении время от времени проявлялось лицо оператора. Перекошенная уродливая гримаса нависала над ней. Приглушенно, как в толще воды, слышались его сдавленные всхлипы.

– Я не хочу тебя терять, Анечка…

Пальцами левой руки она потянулась к канцелярскому ножу, который упал совсем рядом.