Как и в прошлые разы, мы получаем целый каток в свое распоряжение, и тишина кажется жутковатой. Без звуков шайбы, ударяющейся о бортик и оргстекло, непохоже даже, что мы на хоккейной арене. Резкий щелчок клюшки в тот момент, когда она бьет по цели, способен сотрясти стены здания. Этой мой самый любимый в мире звук.

Вот только сегодня кровь у меня кипит по другой причине.

Джиджи тоже кажется рассеянной и пропускает несколько передач, которые обычно может даже во сне провести.

Заниматься спортом – любым спортом, когда ты рассеян, – ужасная затея, но ее масштаб понимаешь только в тот момент, когда кому-то становится больно.

Мы в очередной раз деремся за шайбу, и вдруг у Джиджи вырывается крик боли, от которого я напрягаюсь как струна и замираю на месте.

– Ты в порядке? – тут же спрашиваю я.

Она стягивает перчатку, поворачивает запястье и морщится. Меня переполняет беспокойство. Вот же черт. Если она что-то повредила… весь сезон для нее может покатиться к чертям.

Я подвожу ее к скамейке, усаживаю, тщательно прощупываю запястье. Пробегаю пальцами по сухожилиям и внимательно отслеживаю ее реакцию.

– Нет, – она заметно сглатывает.

 – Кажется, все нормально. Думаю, просто неудачно вывернула, когда мы были у бортика.

Я надавливаю на другую точку, по-прежнему не спуская с нее глаз.

– Уверена? – теперь я чувствую, как под подушечкой моего пальца трепещет ее пульс.

Джиджи кивает, явно с облегчением.

– Кольнуло, но уже прошло.

Она снова принимается вращать запястьем, но уже не предпринимает попыток забрать у меня руку.

– Я никогда ничего не ломала себе, – признается она. – Повезло, наверное. У меня брат в детстве трижды ломал руку. А ты ломал что-нибудь?

– Тогда пару ребер – пару раз.

В остальном разве что легкие растяжения. То лодыжка, то запястье, – пожимаю плечами. – Ничего важного.

– Как по мне, ребра очень даже важны. – Она протягивает руку и касается моей грудной клетки поверх потного джерси.

Хоть она и не касается напрямую моей кожи, пальцы ее жгут меня, будто клеймо.

– Знаешь… – Джиджи задумчиво замолкает. Взгляд серых глаз такой пристальный, что мне становится не по себе. Она смотрит так, будто видит во мне нечто особенное, то, чего не вижу я сам. Как будто знает какую-то тайну обо мне – загадку, которую я и сам не могу разгадать.

Наконец она собирается с мыслями. – А ты не такой уж придурок на самом деле.

– Не-а. Это все наносное. Ты заботишься о людях. Просто не хочешь, чтобы остальные догадались. Я-то думала, ты весь такой закомплексованный. Вот, мол, меня потрепала жизнь, и теперь я буду ненавидеть всех в ответ. Но твоя грубость – просто фасад. – Губы у Джиджи изгибаются в улыбке. – Не переживай, я не буду спрашивать, что именно он скрывает. Знаю, что ты не расскажешь.