«Посольскую», икорочку, колбаску, ветчину. Старшие товарищи начинают отмечать ловкое заарканивание цепного пса Баранова и открывающиеся горизонты в связи с его новым зависимым и подчинённым положением.

— А всё-таки, — говорит Игорёша, замахнув чарку горькой и стуча указательным пальцем по столу, — это было излишне рискованно. Опасно было доверяться мальчишке в вопросах безопасности.

— Этот мальчишка, — оппонирует ему товарищ Ефим, — имеет крепкий революционный дух. Он всех нас перерастёт, вот посмотрите. Это вам говорю я, партиец со стажем.

— Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции, товарищи, — говорю я, проглатывая «р» на манер вождя. — Жалко, я не пьющий, а то я бы с вами подискутировал. Но, поскольку трезвый нетрезвому не товарищ, я с вами прощаюсь. Было приятно познакомиться и снова увидеться. Мы настоящая сплочённая ячейка подполья, желающая истинного блага советскому народу. Всего вам доброго и до свидания. Тётя Люба, в понедельник не приду, ладно?

— Да, Егорушка, отдохни, конечно. Спасибо тебе, голубчик.

— Далеко пойдёшь, — трясёт мою руку товарищ Ефим. — Грамотно излагаешь. Ещё встретимся, Егор.

Игорёша пожимает мою руку молча и глядя в сторону. Ну и хрен с ним.

Я еду в общагу к Татьяне, но её не оказывается. Надо сказать, чтобы записала мне график дежурств. А то так вот не набегаешься. Обидно, конечно. Я-то уж размечтался. Колбасы ей купил. Не палёной, настоящей, с мясокомбината. Шит!

Я выхожу из общаги и бреду, куда глаза глядят. Выхожу на Островского и шагаю мимо Горсада, роддома и третьей городской. На улице светит солнце, лёгкий морозец пощипывает щёки. Прохожие спешат по своим делам, улыбаются, радуются солнечным лучам. Они, эти лучи, попадая на меня вызывают маленькие впрыски серотонина и я немного успокаиваюсь, вдыхаю холодный кислород и щурюсь на солнце.

Ноги несут меня на площадь Пушкина и доставляют к конечному пункту маршрута, дому Большака. Я поднимаюсь и звоню в дверь. Она открывается и Платоныч молча отступает пропуская меня вовнутрь.

— Простите, я без звонка, — говорю я.

— Я надеялся, что ты придёшь, — отвечает он. — Проходи.

— Это вам, — протягиваю я ему свёрток. — Не ваша, с мясокомбината. Говорят.

— Наша лучше, — усмехается он.

— С копытами-то? — поднимаю я бровь.

— Всё по ГОСТу, даже лучше, чем по ГОСТу. Ты не представляешь, что туда на мясокомбинате пихают. Мой товарищ там директором работает.

— А в «Макдональдсе» вонючий серый фарш обрабатывают аммиаком, чтобы он стал красивым и розовым, — говорю я.

— Вот капиталисты проклятые, травят народ. Есть хочешь?

— А что у вас? Можно вообще-то закусить, я без завтрака. Устрицы небось?

Он улыбается и качает головой.

— Пошли на кухню. Пельмени. Домашние. Будешь? Сейчас отварим. Выпить хочешь?

— Не пью я.