Она наклоняет голову в точности, как её отец, бросает на меня незаинтересованный взгляд и говорит обиженно-просительным тоном:

— Па-ап, ну можно? Ну пожа-а-а-луйста. А?

— Ты не видишь я занят? — рыкает он. — Иди, у матери попроси.

— Она сказала, чтобы я у тебя спросила, — капризно отвечает девочка.

Она снова бросает на меня взгляд, на этот раз неприязненный, и повернувшись, уходит.

— Чё надо? Говори, — наконец, поднимает на меня красные глаза Хоттабыч.

— Чего мне надо? — переспрашиваю я. — Даже не знаю, кому это больше надо, мне или тебе.

Я кладу перед ним букмекерский гроссбух Кахи.

Он тяжело смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Это, — говорю я, — две дополнительные звёздочки на твоих погонах. — Пока ты тут бухал, да жалел себя, твоя подчинённая раскрутила банду подпольных букмекеров. Ты знал, что у тебя буквально под боком принимались незаконные ставки?

— Чего? — и без того крупные и выпуклые глаза Баранова, становятся ещё больше и лезут на лоб.

Он протягивает руки и, открыв книгу, погружается в записи.

— Ох**ть, — наконец выдаёт он.

— Ага. Прикинь? Узнав, что она ментовка, они её похитили и хотели грохнуть. Сначала надругаться, естественно. Знаешь Артюшкина из Центрального? Он их вчера задержал. С поличным взял. Интересует?

— Да, — кивает майор и в его взгляде действительно появляется живой интерес.

— Я скажу ему, что ты придёшь. Вместе с Лидией, естественно. Делите разбойников. Знаешь, как называется главный злоумышленник?

— Нравится подарок? — спрашиваю я.

— Ну вот, а ты на меня дулся. Я ж говорил, что вместе мы горы свернём. Не говорил? Ну, сейчас говорю. Только у меня условие.

— Да ничего такого. Не бойся. Лидку хорош прессовать. Лады?

— Да не вопрос, — кивает он. — Давай по маленькой.

— Блин, Терентьич, я правда не пью. Ты махни, я ж не против.

— Да прекрати, он ещё варится у тебя. Значит расклад такой.

Я подробно инструктирую его, как вести себя с Артюшкиным, Лидой и вообще со всей этой историей.

— Дело-то резонансное. Сечёшь? Не знаю, что там за батя и что он будет сулить, но, главное, ты знай, Артюшкин Каху не выпустит, он его зубами драть будет. Сам сдохнет, а его уроет.

— Да понимаю я, — кивает Баранов, наливая водку в две стопки. — Знаю я и его, и историю с племянницей тоже. Все знают.

Он выпивает белую тягучую жидкость из одной и тут же из другой рюмки, закрывает глаза и какое-то время молчит, прислушиваясь к тому, что происходит у него внутри. А там, я думаю, происходят тектонические сдвиги. Синее пламя гнева гаснет и на его месте вспыхивает золотой огонёк радостного возбуждения.

— А ты, Брагин, — говорит он, мотая головой, — не такой уж и га**он.

— Эй-ей! — предостерегающе восклицаю я. — Поаккуратней, товарищ подполковник.