— Что, зад был так прекрасен?

— Самый обычный зад, ничего выдающегося. Кстати, надо бы подарить Арине мысль сделать ему на заду татуировку в виде курочки!

— А там ее пока нет?

— Олеська, ты так это говоришь… Он тебе нравится.

— Давно прошедшее время.

— Врешь! Этот пассаж насчет курочки на заду выдает тебя с головой. Ты его не простила! А это значит, что ты по-прежнему к нему неравнодушна!

— Ерунда, я опять втюрилась в Миклашевича. Ты даже представить себе не можешь, какой он стал. Он согласился на все мои условия…

Я изложила подруге все условия.

— Да? Ну чего не сделаешь, чтобы своего добиться.

— И еще… Я хочу второго ребенка…

У Лерки стали несчастные глаза. Она не могла иметь детей.

— А Миклашевич про твои планы знает?

— Идея принадлежит ему. А когда я задумалась на эту тему…

— Ну, если так… Но все-таки я ему не верю! Ты сразу-то рожать не бросайся.

— Лер, откладывать уже нельзя.

— Ну полгодика-то поживи, присмотрись, что и как… Ты веришь в эту проснувшуюся через столько лет любовь?

— Вот и попробуй, пока не съехалась с Миклашевичем, закрутить роман с Розой.

— Опять двадцать пять! Лер, а тебе-то это зачем?

— Куропатку не выношу! Гришка потребовал недавно, чтобы я поехала с ним к Розе. Я сперва не хотела, но он настаивал. Боже, какая она дура! Весь вечер рассказывала про какие-то великосветские похороны и кто во что был там одет! Я чуть не сблеванула.

— Так это она мне, а Роза с Гришей играли в бильярд. Олеська, уведи Розу, а?

— С ума сошла? Я сроду никого ни у кого не уводила, я просто этого не умею. Я не хочу, чтобы меня мучила совесть.

— Какая совесть? Если он ее бросит, она его отпустит только голым!

— Но с курочкой на заду. Оно мне надо? Она, небось, образцовая хозяйка, а я — сама знаешь. И если у меня что-то пригорит, то курочка на заду сразу напомнит, как вкусно готовила Ариша…

— Слушай, ты вполне нормально готовишь, не прибедняйся. И к тому же он добрый, и еще он сирота, а у Миклашёвича мама.

— Знаешь, по сравнению с моей мамой, Амалия Адамовна сущий ангел! Обожает играть в карты, помешана на своей собачке, немножко взбалмошна, но это все нормально, а моя…

— Олесь, а Юля… Она больше не появлялась?

— Нет, даже ни разу не позвонила. Знаешь, я очень отчетливо, наверное, впервые в жизни поняла, что такое отрезанный ломоть.

— Непонятно только, кто его отрезал, этот ломоть. Надежда Львовна или сама Юля…

— На сей раз все-таки Юля. Мать сделала глубокий надрез, но Юлька…

— Как грустно, Олеська!

— Но не окончательно, наверное? Вон ведь Миклашевич тоже считался отрезанным ломтем, а видишь как…

— Да, странная штука жизнь… Но все-таки хорошая и за это стоит выпить, как ты считаешь?

— Стоит! Скажи, а Розе звонить не будешь?

— А Миклашевич в Москве?

— Нет, он поехал в Карловы Вары.