Под черным плащом на ней было вечернее платье, высокие ботинки — видно, намечался благотворительный вечер. Ее длинные волосы падали на плечи шелковым водопадом. Антонен так боялся разочаровать эту восхитительную женщину. Он выдохнул ей в ухо между рыданиями:

— Нет, сможешь! Теперь уже слишком поздно отступать. Мы с тобой заключили пакт.

К стыду своему, он почувствовал, как твердеет между ног, и поспешно высвободился из ее объятий.

Богоматерь скорбящих

Антонен робел перед мадам де Отлюс. Эта женщина сама по себе была событием. Ее присутствие изменяло вибрацию атмосферы.

Бившая в ней ключом энергия ошеломляла его. Он видел, как она мыла стертые ноги бродяг, как с бесконечным терпением отмывала дочиста под струями воды бедолагу, подобранного у железной дороги, терла его губкой, руками снимала корки засохшего дерьма и гноя, не выказывая ни малейшей брезгливости, с каким-то даже озаренным видом. Две недели спустя она возвращала того к цивильной жизни, чистого, выбритого, с зажившими язвами. Стычки, брань, запахи ее не смущали. Она снисходительно взирала на ссорящихся чад, точно мать, защищающая свой выводок. Само понятие отвращения было ей неведомо. Она чистила туалеты так же лихо, как и накрывала на стол. Контраст между ее грацией и этой грубой работой был разителен. Надо было видеть, как она входила в мужскую душевую и спрашивала зычным голосом:

— Ну что, ребятки, отмылись-ополоснулись хорошенько?

Она говорила Антонену «ты», в то время как он обращался к ней на «вы».

— Ты знаешь, почему я назвала это приют «Дом ангелов»? Потому что я вижу, как сквозь раздутые хари этих бедолаг проступают лики ангелов.

«Не презирайте рубище нищих, — говорил Иоанн Златоуст. — Те, чей вид нам противен, — тоже чада Божьи, вылепленные из той же глины, что и мы». Я люблю их, этих пропащих, я принимаю их такими, какие они есть, и пытаюсь сделать их жизнь лучше.

Она высказывала эти простые истины с воодушевлением. Изольда де Отлюс была жадна до несчастья, как другие до золота: она не так любила нищих, как саму нищету. Ее алчная доброта повсюду искала гибнущих, чтобы их спасать. Она то и дело цитировала Мать Терезу:

— «Радостны бедные, бедные — наши господа».

Эта Мадонна Заблудших довела до совершенства культуру экстатической улыбки, которой она научилась у сестер-монахинь, чтобы нейтрализовать враждебность, — улыбка как оружие устрашения. Чем больше Изольда, молитвенно сложив руки, устремив глаза в синеву, повторяла свои лозунги — слушать, любить, доверять, — тем крепче сжимал Антонен кулаки, думая о побоях. Она говорила с проникновенным видом фанатиков, не отягощенных ни малейшими сомнениями.