На кухне тоже, а вот, во всех остальных житейских передрягах рассчитывай на меня, как на мужика. Потому и говорю, что здесь, в Каменоречье, буду стараться не отходить от тебя, оставаясь в роли телохранителя.

— Этого не будет, Калина. Никаких «телохранителей». И чтобы я никогда больше не слышал об этом.

— Понятно, стесняешься. Ничего, я ненавязчиво. Подстраховывая. Очень страшно потерять тебя.

— Я не знаю, что такое страх, капитан. По-моему, совершенно не знаю.

— В самом деле, не вру. Почти не ощущаю его. Там, где на обычных, нормальных людей снисходит леденящий душу страх, на меня — леденящая душу ярость.

— Вот оно что! Спасибо, это многое проясняет в твоем характере.

— Нет-нет, внешне это почти никак не проявляется. Внешне я остаюсь спокойной, разве что иногда даю волю языку. Но когда должен появиться страх, у меня появляется ярость. Она-то и глушит любое другое чувство. А еще — терпеть не могу слез, особенно причитаний. Если кто-либо метнет в мою сторону нож или выстрелит-промажет, — еще могу простить. А плач-рев услышу — пристрелю, не задумываясь. Терпеть этого не могу. Веришь?

— Поверить в это так же трудно, как и не поверить. Но если страх действительно обходит тебя… Жаль, что ты не встретилась мне за линией фронта. Очень даже могла бы пригодиться. Появляться в городе в немецкой форме, с надежной женщиной — куда лучше, чем бродить в одиночку.

— Вот и подумай теперь над этим.

— Да поздновато думать, война уже идет к концу.

— Не так скоро она закончится, как тебе кажется. И потом, со мной что по ту, что по эту сторону фронта — надежно. То, что в конвое я немного «сзечилась», то есть от зеков словечек всяких и повадок нахваталась, пусть тебя не пугает. Нужно будет, стану вести себя, как польская аристократка. Опять не веришь?

— Почему же… Все может быть.

— Кстати, во мне ведь течет польская кровь. Стопроцентная, и почти голубая. Это я по отцу Войтич, кстати, тоже поляку, а по матери Даневская. Были в здешних краях такие гербовые шляхтичи Даневские. А, как тебе пани Даневская? Кончится война, перейду на фамилию матери. Все равно отец бросил нас, когда мне еще и двух лет не было. Хочешь, с завтрашнего дня предстану перед тобой польской шляхтянкой?

— Любопытно было бы взглянуть.

— Только пообещай, что станешь любить меня еще сильнее.

«Разве ты уже объяснился ей в любви?» — попробовал было возмутиться Беркут. Но только мысленно, про себя. Эта женщина все решительнее вторгалась в его жизнь, и с ней приходилось считаться.

Услышав шаги, капитан открыл занавешенные ресницами усталости глаза и резко оглянулся. При этом рука его мгновенно легла на кобуру. Но это был Глодов.

— Товарищ капитан, разрешите доложить.