Тем временем Антон, пролистав книгу, вернулся к первой странице, где было напечатано имя автора, название романа и чуть ниже – название парижского издательства. Ширшов оторвался от проплывающей панорамы города, рассеянно взглянул на книгу, но, выхватив цепким взглядом имя автора и название издательства, тут же напрягся, поняв, что за «фолиант» держит в руках незнакомый юноша. Взглянул на него. На вид лет двадцать, студент, наверное. Одет прилично, курточка модная клетчатая, джинсы. Вот сволочь! Интересно, откуда взял?.. Может, не только читает, но и в распространении замешан?.

. Антон оторвался от страницы, выглянул в окно, быстро закрыл книгу, сунул ее в портфель и поспешил к выходу. Ширшов оставался стоять на месте. Сиденье у окна освободилось. Двери раскрылись, все стали выходить. Ширшов медлил, не зная, как поступить, как вдруг словно что-то подтолкнуло его в спину. Он двинулся к выходу, но двери уже закрылись.

– Эй, красавица, открой! – крикнул он вагоновожатой. Та, увидев уже знакомого недотепу, недовольно покачала головой, но двери открыла. Оперативник пулей выскочил из трамвая.

Костя выслушал весь рассказ матери молча.

Несколько раз хотел перебить ее, уточнить, как они познакомились, почему она выгнала отца, когда тот вернулся из тюрьмы. Но сдержался, промолчал, решил оставить на потом. Он так часто поступал: ждал, когда мать успокоится или пройдет какое-то время, день-два, и потом неожиданно вдруг задавал ей вопрос, прямо в лоб. В таких ситуациях мать всегда терялась и начинала говорить правду. Нет, вруньей она не была, просто иногда, сильно переживая, недоговаривала. Может, и сейчас с ней происходит то же самое, подумал он, продолжая успокаивать себя и нервно крутить на углу стола миниатюрную деревянную юлу. Когда юла свалилась на бок, он взял со стола книгу Дюма «Двадцать лет спустя», повертел ее в руках, бросил на стол, но промахнулся – книга шлепнулась на пол. Ева вздрогнула.

– Почему ты раньше мне ничего не говорила? – наконец решился он спросить.

– Мне было стыдно! Я же предала его! Нашу комнату ему дали, а я, пользуясь тем, что Георгия посадили, выписала его, выгнала, прогнала твоего настоящего отца, да еще зимой, морозы стояли!.. А хуже всего то, что я любила его, любила по-настоящему, а потом так позорно струсила!.

.

Слезинки поползли у нее по щекам. Костя нахмурился. Ева вздохнула, достала платок.

Костя, не зная, что и сказать, растерянно пробормотал:

– Я слабая, Костик! В юности меня хватило лишь на то, чтоб, полюбив Георгия, бросить родительский дом и уйти с ним. Но я безумно любила его! А на остальное, видно, уже просто сил недостало! Мне стыдно, Костик, очень стыдно!

Она вытащила платочек, отделанный кружевной каймой, смахнула слезы, шумно выдохнула.