– Да ничего не случилось! – Он снова наморщил лоб, стараясь сообразить, что еще могло с ним случиться, помимо простуды. – Просто трудно все объяснить… – Он вздохнул.

Маша слушала тишину в трубке и вдруг поняла, что это конец их любви. Собственно, никакой любви и не было, так, влюбленность, влечение, физическая тяга, сексуальные фантазии юнца, совсем еще мальчишки, и все это выдуло из него одним болезненным сквозняком. А она поверила в его клятвы, признания, слова – и вдруг все рухнуло, и ничего не осталось, кроме щенячьего писка и телячьего блеяния. Слезы брызнули сами собой, Маша заплакала, завыла в голос, не понимая, за что ее так наказала судьба.

За что?! За всеми этими слезами Маша забыла, что разговор продолжается, никто из двоих трубку не положил. Антон успел перенести телефон на стол и, поддерживая трубку плечом, взял кусок булочки, намазал его толстым слоем варенья и стал жадно есть, запивая холодным чаем, оставшимся на столе. Поев, Антон неожиданно приободрился и решил, что надо расставить все точки над «и». И, вздохнув, опять заговорил в трубку:

– Понимаешь, мы должны расстаться! Это очень серьезно! Але, ты слышишь меня?

Маша, снова услышав голос Антона, тут же перестала рыдать и крепко прижала трубку к уху.

– Але, Антонка?! Это ты?!

– Антонка, приезжай ко мне! – выпалила Маша. – Я очень хочу тебя видеть! Очень-очень!..

– Мы должны расстаться…

– Почему-почему? Должны – и все! Я перешел в разряд опасных людей и не хочу, а точнее, не могу после всего случившегося брать на себя ответственность за чью-то судьбу… Потому, черт возьми!.. Хватит молоть чушь! Это не телефонный разговор!..

– Антоша! – выкрикнула она.

– Истеричка!.. – пробурчал Антон и допил чай.

Церковь была небольшая, но тихая, чистенькая. Беркутов, не спеша, разглядывал старые, потемневшие иконы, развешанные по стенам, когда к нему из-за алтаря вышел священник. Тот был уже в преклонных годах, но живой и острый взгляд выдавал духовную мощь его натуры. Беркутов приблизился, перекрестился, а потом и поклонился святому отцу.

– Я Беркутов Георгий Константинович, – негромко проговорил он, и священник кивнул.

– Да-да, мне передавали.

Беркутов оглянулся. В церкви, шаркая подошвами, ходили две старухи, выбирая из чаш для свечей недогоревшие огарки и протирая церковную утварь.

– Извините, я мог бы с вами поговорить наедине? – обратился Беркутов к батюшке.

Священник пристально взглянул на него.

– Ты хочешь исповедоваться, сын мой?

– Только я неверующий, даже наоборот, состою в коммунистической партии, так что… – Он запнулся, вытащил платок, вытер испарину.

Легкая улыбка мелькнула на губах священника. Он сочувственно взглянул на Беркутова.

– Мы никому в исповеди не отказываем!

– Только давайте назовем это разговором.