Итак, он поставил ее перед фактом того, что они поженятся. Но — она не возражала. Причем не возражала ещё до того, как напилась. Затем — уточнила о грязных подробностях контракта, который он даже не собирался заключать. Ничего, кроме брачного договора. И на его вопрос — уж не надумала ли она под него лечь, если это будет оговорено в контракте, заявила, что нужно расписать такие вещи подробно и вдобавок назвала извращенцем. Что не мешало ей стонать, когда он ее трахал. И в довершение всего этого — вишенкой на торте — вчерашнее представление.

Адам понял вдруг, что больше просто не хочет обо всем этом думать. В том числе — о метаморфозах, творящихся с его секретаршей, которая поначалу сидела перед ним, застегнутая по всей форме и пугливо прижимала к себе сумку, а потом вдруг начала разгуливать по престижному бутику в одном нижнем белье. При этом выставляя себя, как товар, но крича, что не желает продаваться. Нет, он категорически не понимал ее и понимать не собирался. Он попросту устал от всего этого.

Того, что уже случилось, было достаточно, чтобы послать все к черту. И ее — в первую очередь. И он не мог понять, почему все ещё этого не сделал.

Она усложняла донельзя то, что ему всегда казалось простым. И он будет конченным кретином, если не уберет ее от себя подальше. Но, похоже, именно таковым он уже и являлся.

Потому что не мог сделать того единственно правильного и разумного поступка, который следовало. Потому что когда видел в ее глазах что-то странное, похожее на безысходность, не мог поступить так, как поступил бы, скорее всего, с любой другой.

«Вы правы — мне очень нужны деньги».

В общем-то, это был весьма легко решаемый вопрос. Он мог выплатить ей компенсацию и отправить на все четыре стороны. Мог, но вместо этого услышал собственный голос, говорящий в селектор:

— Кофе, пожалуйста. И — да. Это ответ.

Пока Адам ждал свой кофе, в голове у него бились ее слова: «На любых ваших условиях». Как это было, черт возьми, понимать? Неужели после всего, что уже сказал, она думала, что он все-таки станет оговаривать с ней какие-то «грязные подробности»? Стало тошно. От нее, от всей ситуации в целом и от себя — потому что так и не прекратил все это. У Адама было ощущение, что все, что он говорит, вылетает в какую-то бездонную трубу, а они с Евой, как двое слепо-глухих, продолжают ходить по одному и тому же кругу.

Когда она вошла с подносом, он сделал то, что считал единственно верным в сложившихся обстоятельствах: позвонил своему юристу. Если он и его секретарша не в состоянии понять друг друга самостоятельно — значит, им нужна третья сторона. Во избежание кривотолков.

— Юра, зайди, — сказал Адам коротко в трубку и сделал Еве знак занять место напротив себя.