На ней, разумеется, было надето траурное платье, а кроме того, ее нежные пальчики и лебединая шея по обычаям того времени украшали особого вида траурные принадлежности — подвеска с черепом, кольца со скелетами и гробами, но глаза ее отнюдь не выглядели распухшими от неудержимых рыданий, а голос вовсе не сорвался от причитаний. Странно, но эта одежда и эти украшения лишь придавали прекрасной нормандке очарования, так что лейтенант Страатман, собравшийся было рассыпаться в цветистых соболезнованиях, прикусил язык и восхищенно замер.

— Как хорошо, что вы наконец пришли, дорогой Шарль! — сказала она самым обычным голосом. — Я в совершеннейшем отчаянии и расстройстве — столько печальных хлопот свалилось на голову бедной вдовы, лишенной дружеской поддержки, крепкого мужского плеча…

Она даже достала из-за рукава кружевной платок и прижала его к глазам — но у д'Артаньяна осталось стойкое подозрение, что изделие брабантских кружевниц так и осталось сухим…

— Примите мои соболезнования, Луиза, — сказал гасконец учтиво.

— Вот именно, и его соболезнования тоже, — сказал д'Артаньян. — Вы ведь помните, Луиза, лейтенанта Страатмана, завсегдатая вашего заведения?

— Ах, я в таком расстройстве чувств, что никого уже не узнаю… — печально промолвила Луиза (но взгляд, которым она одарила швейцарца, иной не признававший ничего святого циник мог бы и назвать кокетливым). — Шарль, я, кажется, упаду сейчас в обморок… Не проводите ли вы меня в комнаты?

Собрав всю свою решимость — как-никак с красавицей Луизой его многое связывало, — гасконец ответил:

— К великому моему сожалению, я должен немедленно собрать вещи и уехать…

— Ни о чем меня не спрашивайте, Луиза! — сказал д'Артаньян со столь таинственным видом, что обманулся бы кто-нибудь и хитрее Луизы. — Поручение, данное мне, клятвы, которые я при этом дал… Одним словом, я не вправе сказать более, — голос его дрогнул. — Быть может, там, куда я направляюсь, меня ожидают нешуточные опасности…

«Самое смешное, что это мало расходится с правдой, — подумал он весело. — Пожилая кастелянша в роли квартирной хозяйки, ханжа, богомолка, наверняка похожая на химеру с крыши собора Нотр-Дам, — что может быть страшнее? Жить с такой под одной кровлей — это нешуточная опасность, так что я нимало не погрешил против истины…»

— Будем благоразумны, Луиза, — твердо продолжал гасконец. — У меня мало времени. Повторяю, данные мне наставления… Самые недвусмысленные приказы, исходившие от особы, которую я не могу назвать…

Глаза Луизы моментально зажглись любопытством.