Она шепчет что-то на иврите… хотя что может шептать дочь раввина в такие минуты⁈

' — Мать береги' — встаёт передо мной, и, с невообразимым трудом сбросив с себя покрывало серого морока, я выпрямился и вздохнул полной грудью, от чего внезапно закружилась голова — наверное, о того, что всё это время я бы скрюченным, скукоженным и дышал через раз… А впрочем, неважно!

— Всё будет нормально, мама… — засуетился я, не пытаясь выдёргивать её резко, — вот увидишь! Я сейчас чаю сделаю, мы попьём и подумаем, как нам быть и к кому общаться.

— Вот увидишь! — через силу продолжаю я, — Всё образуется! Сейчас не тридцать седьмой!

Оставив дверь открытой, я засуетился во времянке, пытаясь сообразить, как же работает этот чёртов примус⁈ Видел несколько раз, и со стороны это казалось чем-то примитивным, но нет… есть какие-то нюансы, о которых я ни сном, ни духом!

— … друзья, в конце концов, — продолжаю я говорить, насыпая в чайничек заварку, и, поскольку заварка дрянь, добавляю туда по листочку земляники, малины и чёрной смородины.

— Ма-ам? Тебе с сахаром? Сахар сразу в чашку положить? — я снова выглядываю из времянки во двор, пытаясь хоть как-то вовлечь её в разговор, вывести из этого состояния, которое с каждой минутой пугает меня всё больше и больше.

Она всё так же сидит, а вокруг, щупая зачем-то ткань кофты, кружит бабка, за каким-то чёртом выползшая на белый свет.

— Сидите тут? — с нескрываемым злорадством сообщает мне хозяйка дома, морща черносливное лицо и поджимая губы, отчего несколько полусгнивших клыков показались на белый свет, придавая ей необыкновенное сходство с Бабой Ягой. Да не той, из сказок… а настоящей, древней мразью, жрущей детей…

— Ну сидите, сидите, — снова оскалилась она, — Вот и ваш теперь… хе-хе, посидит!

Этот торжествующий оскал многое сказал мне… А артритные руки, по-хозяйски трогающую ткань кофты, и жадные глаза, косящие в сторону открытой двери времянки, привели даже не в ярость, а в какое-то невообразимое исступление!

— Вот, значит, так… — медленно сказал я, опуская на стол поднос с чашками.

— А вот так, милок, — торжествующе прищурилась бабка, — вот так! Мало вы…

Я, кажется, зарычал… и сдержался буквально в последний момент, поборов желание удавить бабку, разбить её седую голову об угол дома…

— Да чтоб тебя… — отступаю на шаг назад, и на физиономии противной старухи, отшатнувшей было назад с выражением дикого испуга, снова проступило злорадство. А на меня накатило ощущение гадливой беспомощности. Вот она, стоит передо мной, тварь…

Не зная даже, что и делать, я, от совершенней беспомощности, заругался на смеси идиша и иврита, от чего на лице старухи проступило опасливое выражение.