Слух о наездниках дошел до советского представительства, где тоже сильно веселились.

На следующий день появился Шлыков. Он сначала долго смеялся, называя своих подчиненных кавалеристами, но, выслушав доклад Маркина, надолго задумался.

– Жалко ребят, но что поделаешь, – наконец выдавил из себя Шлыков. – А вас я переведу в представительство и легализую. Будете жить под своими именами.

Большая комната была завалена разномастным оборудованием. Посреди этого электронного хаоса за столом сидела Катя и тыкала щупом в печатную плату, периодически поглядывая на экран осциллографа. Вошел Маркин.

– Здравствуй, Катя. Это я, Валера.

– Какой еще Валера, какой еще… – Девушка подняла глаза и застыла как статуя.

– Да Валера я, Валера. И Викинг тоже.

Катя выбралась из-за стола и безмолвной сомнамбулой побрела в направлении Маркина. Потом встрепенулась, бросилась ему на шею, повисла на нем и начала безудержно целовать.

– Ты помнишь наш разговор? – спросил Маркин, с трудом оторвавшись от ее губ. – Как видишь, я выжил.

Катя только молча закивала в ответ.

Через некоторое время по ходатайству Шлыкова Викинга и Дока восстановили в рядах Вооруженных Сил СССР, и они превратились в капитана Валерия Маркина и лейтенанта Андрея Гриднева. Шлыков отправил человека узнать, что стало с Дельфи, и тот вернулся с печальной вестью – Александр Реут умер от малярии и похоронен на местном кладбище.

В Союз товарищи возвращаться не спешили: Маркина назначили инструктором по рукопашному бою в Центр подготовки ангольской армии, а Гриднева отправили служить хирургом в госпиталь. Чтобы не было лишних пересудов, Катя и Валерий пошли в дипломатическое представительство и подали заявление для заключения брака. Их поселили в коттедж на берегу моря, в тот самый, где жили Хосе с Чичей. Жизнь пошла своим чередом. Команда де-факто прекратила свое существование, а де-юре ее никогда и не было.

Часть третья. Вразнос

Каменные стены не оштукатурены, а просто забрызганы бетоном, так что их поверхность напоминала морскую рябь. Чича не понимал глубинного смысла такого ремонта.

Чтобы не писали на стенах всякие гадости, что ли?

Окон в камере не было, над потолком висела лампочка, заключенная в сетчатый футляр из толстой проволоки, в углу располагалась металлическая пахучая чаша, ну и имелся привинченный к полу топчан из досок. Если ворочаться во сне, то можно ободраться о шершавую стену. Из постельных принадлежностей выдали тонкий, непонятно чем набитый матрас и такую же подушку. Одеяла не было. Впрочем, Чича ко всякому привык, и его подобный убогий комфорт вполне устраивал. Главное, что не холодно – жары он не боялся.

В первую же ночь ему включили музыку с рваным ритмом и лампочка над головой замигала.