Романова что, совсем страх потеряла?!

– Ты охренела? – выдаю возмущенно. – Ногу убери!

– Я не уйду, – в глазах Аси плещется испуг, но с места она не двигается. Дрожит, но продолжает буравить меня немигающим взором. – Никуда не уйду, пока ты не скажешь, что случилось с Глебом. Я… Я его друг, Стелла! Я имею право знать!

– Нет! – истеричка Романова переходит на ультразвук. – Я больше не позволю тебе так со мной обращаться! Не позволю, слышишь?! Я… Я…. – от волнения она начинает заикаться, – я тоже человек, и у меня тоже есть чувства! Я хочу помочь Глебу! Я… Я так переживаю за него…

Закатываю глаза и мрачно усмехаюсь.

Ну хоть в чем-то мы с ней похожи.

Именно благодаря Глебу у этой нюни впервые за долгое время прорезался голос. А я впервые волнуюсь за судьбу другого человека больше, чем за свою собственную.

Глеб изменил нас обеих. И мы обе ему обязаны.

– Хочешь ему помочь? – повторяю иронично.

– Очень! – Аси кивает так сильно, что ее голова вот-вот оторвется от туловища.

– Чтобы спасти Глеба, нужны бабки. У тебя есть? – слегка щурюсь, наблюдая за ее реакцией.

– Да-да, – она напоминает китайского болванчика.

 – У меня есть деньги. Я несколько лет копила. Мама давала мне на обеды, а я…

Пока Романова суетливо сотрясает воздух своим никчемным бредом про сэкономленные карманные деньги, я выуживаю из кармана джинсов бумажку, которую вручил мне Невзоров, и молча протягиваю ей.

– Что это? – трясущимися пальцами она обхватывает серый клочок.

– Это сумма взятки, которую нужно дать ментам, чтобы Глеба отпустили, – поясняю терпеливо, хотя меня так и подмывает по привычке наорать на эту наивную овцу. – Ну что, твои несъеденные обеды тянут хотя бы наполовину?

Ася стремительно бледнеет.

Кажется, до нее только сейчас доходит серьезность положения Глеба. И только сейчас она осознает, что, возможно, больше никогда его не увидит.

– Так я и думала, – бросаю язвительно. – Надеюсь, теперь наш разговор исчерпан.

Романова понурит голову и нехотя отступает в сторону, пропуская меня обратно в квартиру. При этом выглядит она точно так же, как в день, когда я тупыми ножницами кромсала ей косы в женской раздевалке, – подавленной и бесконечно печальной. Глаза на мокром месте, кончик носа порозовел, уголки губ опущены вниз.

Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что, может, была слишком резка с Асей, но злость, бурлящая во мне, лишала объективности. Я была такой несчастной, что мечтала заразить своим несчастьем всех вокруг. Ну, чтобы не мучиться в одиночку.

Эгоистично, знаю. Но вот такая вот у меня гнилая натура.

Издеваясь над Романовой, я хотела облегчить собственную боль, но чертово облегчение так и не наступило. Ни тогда, ни сейчас.

Теперь-то я понимаю, что по-настоящему излечить душу можно только любовью.