Однако он смирил гордыню и позволил себе некоторую настойчивость:

— Если бы вашей госпожи не было дома, вы сообщили бы мне об этом тотчас, а не пошли справляться у нее, может ли она меня принять. Значит, она дома, но ее нельзя видеть. Будьте же так любезны, пойдите к ней вновь и скажите ей, что я прошу ее извинить меня за мою назойливость, но мне необходимо сообщить ей нечто чрезвычайно важное и неотложное.

Лакей вышел и на этот раз не появлялся несколько долгих минут.

«А-а, — с горечью сказал себе Самуил. — Они, видите ли, в сомнении… И право, что, собственно, такое этот господин Самуил Гельб, решившийся побеспокоить нашу певичку! Да, в который раз случай напоминает мне: пора обзавестись состоянием.

Ум и душа не требуют украшений, орденов или титулов, но любой осел, обвешанный подобными знаками достоинства словно святыми реликвиями, скорее сподобится всеобщего поклонения, нежели гений без оных. Нет, мне надобны бросающиеся в глаза приметы земного величия, грубые, осязательные. Прежде всего богатство. Как бы дорого не запросило зло за благородный металл, я согласен платить…»

Но тут дверь, за которой скрылся слуга, наконец растворилась и Самуила ввели в гостиную.

Олимпия сидела в кресле у огня, а Гамба — верхом на стуле.

Самуил отвесил низкий поклон. Олимпия, не вставая с места, суровая, холодная, слегка удивленная, молчаливым жестом предложила ему сесть.

— Сударь, — произнесла она, — вы полагаете, что можете сообщить мне что-либо важное?

— В высшей степени важное, сударыня.

— Что ж, я вас слушаю.

Самуил бросил взгляд на Гамбу.

— Тысячу раз прошу прощения, сударыня, но то, что я должен вам сказать, может быть сказано только наедине.

— Гамба мой брат, — отрезала Олимпия, — и у меня нет от него секретов.

— О, я не любопытен, — поспешил вставить Гамба в восторге от возможности избежать разговора, грозившего оказаться серьезным. — Судя по началу, похоже, что беседа будет не из шутливых, а ты ведь знаешь, там, где надо изречь что-нибудь глубокомысленное, я предпочитаю обходиться пантомимой. Лучше мне улизнуть.

И он устремился к двери.

— Гамба! — крикнула Олимпия.

Но он был уже далеко.

— Что ж, — сказала Олимпия. — Теперь, когда мы одни, — она окинула его надменным и властным взглядом, — прошу вас, будьте кратки, и покончим с этим.

— Я не прошу ничего иного, кроме позволения говорить с вами начистоту, — заявил посетитель. — Пришел я затем, чтобы просто-напросто предложить вам сделку. Вы не были бы той великой артисткой, какой вы являетесь, если бы не стояли выше предрассудков толпы и вульгарной щепетильности. Итак, я полагаю, что вы примете мое предложение, и в этом случае, коль скоро молчание будет первейшим условием нашего договора, я уверен, что вы будете молчать.