Чеслава так и вовсе избегала воеводу с того дня, как войско вернулось на Ладогу.

Потому что стыдилась.

Саму себя.

— Здравствуй, воительница, — без улыбки сказал ей воевода.

Его лицо осунулось и похудело. В бороде стало гораздо больше седины. Из глаз ушел прежний смешливый блеск, и от этого делалось хуже всего.

— Дядя Буривой! — Даринка кинулась к нему как к родному, крепко прижалась со стороны уцелевшей ноги.

Мужчина усмехнулся и опустил ладонь, чтобы потрепать ее по макушке.

Чеслава отвела взгляд, почувствовав, как заалели щеки. Сколько седмиц они уже не говорили? Две, три?..

— Мы уезжаем домой, — сказал ей воевода. — Дождусь возвращения князя Ярослава, прощусь с ним и поедем.

— Скатертью тебе дорога…* — выдохнула Чеслава.

В груди вновь больно кольнуло. Она так сроднилась с тем, что воевода Буривой стал частью ладожского войска, что уже и не представляла без него дружину. Позабыла, что служил тот изначально чужому князю, а на Ладоге так задержался, потому что зима выдалась лютой на морозы да суровой на снедь. И рана его очень долго не хотела затягиваться. Он спешил встать на ноги и лишь напрасно ее тревожил, и нога начинала болеть и кровить, и приходилось звать лекарей, а Буривою — откладывать в сторону палки да костыли.

Но нынче настало время уезжать.

— Как твоя рука? — спросил он.

Чеслава невольно прижала к груди запястье, которое не так давно зажило.

— Хорошо все с ней, благодарствую, — отозвалась она степенно.

Смотреть на воеводу было неловко, говорить с ним — еще хуже. Но молчать и вовсе невыносимо.

— Дядя Буривой, зачем же ты уезжаешь? — Даринка задрала голову, всматриваясь в лицо мужчины. — Останься!

Воительница покачала головой. И когда только сдружились…

Воевода добродушно усмехнулся и молча погладил ее по макушке. Потом его пронзительный взгляд вновь обжег Чеславу сильнее каленого железа.

— А ведь давненько я тебя не встречал, воительница. Ужели избегаешь калеку? — горько и хлестко спросил он.

Если бы Чеслава не носила столько зим меч за князем Ярославом да не была умелым воином, непременно подскочила бы на месте. Невольно она посмотрела на его ногу — ту, которой не было — и Буривой это заметил. Хмыкнул и отчего-то сильнее навалился на костыль.

— Я виновата перед тобой, но не в том, в чем ты меня обвиняешь, — Чеслава сделала глубокий вдох и посмотрела ему в глаза. — Я… мне давно следовало прийти и повиниться… но… — залепетала она, словно дитя, и жгучий стыд опалил лицо.

— О чем ты? — вот и Буривой не уразумел, что приключилось с воительницей.

Отчего та начала заикаться и дрожать, и говорить полнейшую несуразицу. Какая вина, за что повиниться?.. Перед ним?..

— Я не успела тогда тебе подсобить, — сглотнув, промолвила Чеслава.

И отвела взгляд, опустила голову.