— Он обвел взглядом помещение. — Да ты и сам видишь. А у тебя?

— Алексей Михалыч, помнишь анекдот про муравья?

— Выходит муравей на деревню покрасоваться. Весь в черном фраке, в белой манишке; ни пылинки на рукаве, ни соринки на сверкающих штиблетах… А тут — стадо бычков, на первый выгон… Короче, притоптали его, едва жив остался, встает — пыльный, побитый, стряхивает с обшлага невидимую пылинку, вздыхает горестно: «Меня… Конопляного муравья, мордой — в грязь… И — кто? Бычье…»

Михалыч смотрит мне прямо в глаза. Долго, не отрываясь. Взгляда я не отвожу. Он делает едва уловимое круговое движение зрачками, давая мне понять, что комната не только просматривается, но и прослушивается насквозь. Ну и в «песочницу» нас с Ленкой угораздило залезть!

— Ну что, давай говорить? Так сказать, по материалу…

— Ага. Сейчас мы этот орех запросто расщелкаем. В четыре-то руки…

— Сначала — по коньячку?

— А как же… Без образного мышления, — Тишайший произносит крайнее слово по-генсековски, с ударением на первый слог, — вооще-е никуда… А коньячок — весьма стимулирует. Весьма.

Присаживаемся к монитору, Михалыч извлекает бутылку «Арарата», два стакана…

— Главное — знать, где лежит! Да и чего нам с такой-то дозы? Мы с Валерианом из этой берлоги уже давно не вылезали — по твоей, кстати, милости…

Забыл уже, как Галька брыкается! — Разливает. — Вздрогнули?

— За нее. Как орех, говоришь? Михалыч выпивает свою «сотку» махом.

— Ага! Легко! — Следую его примеру.

— Ну-ну… Послушай пока свои песнопения в состоянии тяжелого наркотического опьянения… Ты, кстати, — не поэт?

— Тем более любопытно… И посмотри, как я разложил стихи и музыку по цветам. — Он кивает на монитор, манипулирует с клавиатурой — в комнате звучит мой собственный голос, громко, напевно:

«Смута смутная — плач дорогою, жизнь беспутная, даль убогая…»

— Ты прямо Кобзон! Или этот — Паваротти! — произносит Михалыч, наклоняет ухо к моему рту, шепчет одними губами:

— Рассказывай. Эта бандура глушит все!

Бран сидит в небольшой комнатке. Перед ним — телеэкраны, на которых изображение всех комнат и коридоров Замка. На особом экране, крупно, — комната программистов. Принявшие коньячку мужчины активно и весело что-то обсуждают, но слов их не слышно — все глушит звучащая песня.

Валериан сидит на стуле, вперившись взглядом в монитор дублирующего компьютера. Сзади него — охранники и незнакомый мужчина.

— О чем они? — спрашивает мужчина невысокого худого субъекта.

— Прочесть по губам невозможно. Совершенно нечеткая артикуляция. Да и сидят они к камере боком.

— Они там, часом, не напьются? — снова спрашивает тот, теперь уже Валериана.

— Не должны. Михалыч — он всегда такой, а этот — не знаю… Да они и выпили немного.