Встреча с Ворониным. Странная.

Я предполагал разные сценарии, но не этот.

Думал, будут обоюдные проклятия. Или примирение. А здесь – ни того, ни другого.

Когда мы вошли, Воронин сидел в кресле. Обеими руками держал чашку. Теплая кофта, брюки, тапки. Обтянутый кожей череп с пухом по бокам.

С чашкой он это, подозреваю, придумал, чтобы занять руки. Чтобы иметь возможность не подавать первым руку – боялся, что не ответят. Я, например, не собирался подавать ему руку ни при каких обстоятельствах.

А может, и не боялся. Может, я приписываю ему излишнюю тонкость чувств.

С нами был еще кто-то в штатском – его пригласил Воронин. Войдя, он полуприсел на подоконник, и больше его как бы не было. Идеальный сопровождающий. Он, стало быть, у окна, а мы с Иннокентием на пороге.

– Знаю, что ты воскрес, – шелестит Воронин. – Захотел на тебя посмотреть.

Голос у него уже почти отсутствует, но воля остается. Она будет последним, что его покинет.

Захотел посмотреть на з/к Платонова – вот, доставлен. Под надзором, между прочим. Доставлен и молчит.

– Что, изменился я? – спрашивает Воронин у Иннокентия.

В комнату входит женщина и принимает из рук Воронина чашку. Остается стоять, покачиваясь с пятки на носок. Скрипя паркетом.

У оконного стекла жужжит муха.

– Да поймай же ее, Чистов, – шепотом предлагает Воронин.

Чистов медленно скользит ладонью по стеклу и коротким точным движением ловит муху в ладонь. Объясняет нам:

– Когда подводишь руку сзади, она не видит.

Выносит муху из комнаты. Женщина обращается к Воронину:

– Что-то нужно еще, Дмитрий Валентинович?

Не отвечая ей, Воронин в упор смотрит на Иннокентия:

Женщина, вздохнув, заглядывает в чашку.

– Почему? – спрашивает Иннокентий.

Закрыв глаза, Воронин тихо, но внятно произносит:

Устал. Вернувшийся Чистов показывает нам на часы.

Как удивительно устроена жизнь. Воронин оказался единственным, кто остался, чтобы свидетельствовать о моем времени. Я искал мертвых, чтобы они свидетельствовали – если не словами, так хотя бы своим присутствием, – а тут живой нашелся. Теперь он не столько преступник, сколько свидетель. И я это чувствую, и он чувствует. И нет между нами ненависти. Появляется – да-да! – что-то вроде солидарности. Так на необитаемом острове находишь общий язык даже с дикарем. В известном смысле мы теперь с Ворониным на острове вдвоем. Из нашего времени – только мы вдвоем. Другое дело, что свидетельства его не очень отличаются от свидетельств мертвых. И вид у Воронина какой-то посмертный.

Он сказал: покаяний не жди. В который раз спрашиваю себя: почему? Для чего-то же он был оставлен живым до ста лет – не для покаяния ли? Он великий преступник, и Всевышний, возможно, всё оттягивал его уход, давая ему возможность одуматься. Воронин сказал, что устал.